Читаем Рембрандт полностью

Офорт Рембрандта 1645 года вызвал большое восхищение среди художников не только XVII, но и XVIII века. Георг Фридрих Шмидт, знаменитый гравер резцом XVIII века, работавший одно время в России, увлекся темою Рембрандта и, офортируя, изобразил себя почти так же, как представил себя Рембрандт. Перед нами поясной портрет художника за столом, у большого окна, находящегося не справа, как у Рембрандта, а слева. Некоторые детали и тут, и там почти тождественны. Скатерть стола, постамент для листов, в больших и общих линиях трудовая поза художника соответствуют контурам в офорте Рембрандта. Шмидт оторвался от работы и взглянул перед собой, слегка вбок. В словаре русских гравированных портретов Ровинский называет этот офорт «почти прямоличным». Лицо Шмидта повернуто вправо однако весьма заметно, спокойным и нежным контрпостным движением, в отличие от офорта Рембрандта, в самом деле, прямоличного в полном смысле слова. При этом Ровинский, такой рембрандтовед, не отмечает сходства двух портретов, хотя в основных чертах оно разительно и само собою напрашивается на параллель произведений. Шмидт тоже в шляпе – это черточка, свидетельствующая о почти рабском подражании: несомненно, что ни в Петербурге, ни в Париже, ни в Берлине Шмидт не работал никогда в шляпе. Что касается рук, то они трактованы Шмидтом несколько иначе, чем у Рембрандта. Правая рука вооружена гравировальным резцом – длинным и красивым. Пальцы видны на всём протяжении – и этою особенностью рука у Шмидта отличается от руки на офорте Рембрандта. Левая же рука – с согнутым слегка и выставленным указательным пальцем – производит совсем другое впечатление. Жест этот представляется не мотивированным, и остается предположить, что изображен момент, когда кто-нибудь входил в комнату и художник движеньем пальца приглашал гостя отойти в сторону и не мешать работе. Иначе жест просто не понятен. Но и при таком истолковании он кажется банальным. У Рембрандта левая рука почти вся прикрыта, едва видна, но и в таком состоянии всё же содействует впечатлению захватывающей творческой секунды, объявшей душу художника. То же необходимо сказать и о глазах в офорте Шмидта. Гравер оторван от работы не мыслью, а вошедшим предполагаемым посетителем – таково пустынное, слегка беспредметное их выражение. Шмидт, по-видимому, хотел индивидуализировать свой офорт введением в него некоторых деталей, которых нет у Рембрандта. На стене висят у него скрипка и шпага. По оконному стеклу ползет паук, давший название всей гравюры. За окном видны русская церковь, дом и холм. На косяке окна висит термометр. Все детали эти, своею нарочитостью и искусственностью, только холодят общее впечатление от офорта. При внешнем мастерстве, вообще отличавшем художника, в нём почти нет внутреннего содержания.

В своих немногочисленных офортных работах Шмидт подражал Рембрандту и иногда даже воспроизводил его с большим успехом. Так мы имеем один из масляных, автопортретов Рембрандта, переданный Шмидтом в офорте в 1753 году, необычайно тонко, почти нежно. Образ Рембрандта смягчен и как бы даже убледнен, но основные черты голландского художника на месте. Но в данном случае, в изображении самого себя пришлось Шмидту перевоплотить сюжет, очевидно превышавший его силы. Надо было офортною иглою захватить идейную массивность оригинала и уподобить её самому себе. Но именно это и оказалось невозможным для Шмидта, по всему его душевному складу и по наличию его творческих сил. Тем не менее офорт этот, при всей своей плотской тяжеловесности, всё же должен быть признан интересным и сам по себе, и в особенности для тех, кто занимается Рембрандтом. На нижнем поле подлинного офорта, лежащего перед нами, читается следующая надпись: Hannnos: Junge Tritirichhistaleipse, feeitagurforti@chofs.

Изображал себя гравирующим за столом и знаменитый немецкий гравер Ходовецкий. Имеется офортный шедевр его 1771 года под названием «кабинет художника». Редкостный оригинал этого офорта лежит сейчас перед моими глазами. Большой художник представил себя со всею типичностью немецкого бюргера. Он сидит за столом, склонившись над работою в очках. Но художник оторвался от работы и смотрит поверх стекол.