Соловью по ящику показывали сплошное MTV, по остальным каналам именно по его заявке круглосуточно транслировали рекламу. В тюрьме пристрастился смотреть телевизор…

«Наступила эпоха подмышек», — удовлетворенно констатировал Соловей. Он как ищейка своим нервным острым носом повсюду вынюхивал подтверждения своей любимой мысли. О том, что этот мир — весь сплошь пошлый и гадкий. У меня было абсолютное ощущение, что такую картину мира он пытается детально срисовать с самого себя… И очень радуется, когда хоть что-то совпадает…

Ему на каждом шагу мерещились коварные, злобные, мерзкие «пидоры» — и прочие грязные геи. Его послушать — так педерастия обрела уже вселенские масштабы. И он тут — чуть ли не последний хранитель настоящего мужского начала. Глядя исподлобья на это все, я ловила себя на мысли, что если бы это было действительно так — я бы всерьез затосковала…

— Я долго не мог понять, — вещал он, кажется, на полном серьезе, — почему школьницы так любят вот эту откровенную грязную… типа Мумий Тролля. А тут Фомич мне просто открыл глаза. Он сказал: «Смотри, как они демонстрируют свои рты…» И я понял. У молоденьких девочек в основном клиторальный оргазм. Они смотрят на эти вывернутые губы, на эти пасти, выставленные напоказ, — и представляют, как их этими ртами ласкают…

И всю вот эту грязь мне приходилось слушать… Если бы он спросил меня, я бы ему рассказала, что при правильном пении просто необходима очень четкая, утрированная артикуляция…

Изучив репертуар группы «Фабрика», он поставил всех на уши выяснением вопроса, что означает припев: «Ой, люли мои, люли…» У каждого опрошенного циника — я была первой — «лю́ли» неизбежно переквалифицировались в «люли́». Вернее, в «получить люле́й». Дальше в расшифровке мы не продвинулись…

Он, как будто пытаясь спасти самого себя, вдруг кинулся изучать дело нацболки Анны Петренко, сидящей по дикому обвинению. Якобы это она подкинула на ступени здания администрации своего города коробку с будильником. Что было принято за бомбу…

— Они там наверняка накосячили! — Соловей с охотничьим азартом рылся в документах, которые перед этим буквально зубами вытаскивал из компьютера Тишина, из Вия, отыскивая слабые места в составленном обвинении.

— Ч-черт… — в задумчивой растерянности бродил он по комнате чуть позже, взявшись за подбородок. — Никаких косяков… — Больше я об этом деле от него ничего не слышала…

…Когда Соловей продрал глаза и врубился в извращенческое шоу Романа Трахтенберга «Деньги не пахнут» с отвратным апокалиптическим глумлением над участниками, он бегал и кричал: «Эврика!»

— Х.еврика… — остудила его пыл я. Получилась как по нотам разыгранная старая митьковская пьеса про расцвет и закат цивилизации.

— Трахтенберг — ортодоксальный человеконенавистник! Я понял, это наш человек. Этими своими тошнотворными конкурсами с пожиранием всякого дерьма он добивает этот мир, колет человечество надвое, чтобы уже никаких иллюзий не оставалось: свиньи — к свиньям, а нормальные, кто не повелся, — к нормальным…

Я смотрела на него, и мне очень не хотелось думать о том, что главное РАЗДЕЛЕНИЕ еще впереди…

Потом он вдруг подрывался по всей Москве вылавливать юриста Вия, чтобы тащить его куда-то в Подмосковье регистрировать свой непризнанный самопровозглашенный благотворительный фонд помощи заключенным «Удача». Который, может быть, однажды не обойдет вниманием подсудимый олигарх Ходорковский. Которому в конце июня на день рожденья (отстоящий всего на пару дней от его собственного) Соловей отправил в тюрьму подарок. Чуть ли не носки или что-то вроде. А, конфеты…

Однажды он полдня дозванивался каким-то нужным людям, бился головой в наглухо закрытые двери каких-то сволочных инстанций. И везде, раз, наверное, уже в сотый, получал полновесный, смачный облом. В какой-то момент я взглянула в приоткрытую дверь его комнаты. Он сидел, в отчаянии обхватив голову руками…

Это было жутковатое зрелище. Ничего не получалось, он завяз и пробуксовывал, он был в тупике. Жизнь отвергала его, издевалась над ним — и ни на йоту не поддавалась… Его благодушие было всего лишь видимостью, тоненькой пленочкой сверху. Он переживал, нервничал, злился, отчаянно злился на себя. От отчаяния пытался обидеть хорошего человека (меня) и напрочь со мной же разругаться, чтобы чувствовать себя окончательным ничтожеством, подлецом и негодяем…

Кайфуй ровно

Я не просто так обрабатывала его все это время, подтачивая его оболочку неприступности. И однажды он вдребезги раскололся:

— Я не знаю, что мне делать…

Я взмолилась:

— Михалыч!