Читаем Религия бешеных полностью

Это надо уметь. Принуждать, когда тебя и так боготворят. Заставлять задыхаться от боли, когда уже срывается дыхание от счастья… Все во мне глухо восставало. Я не терплю принуждения. Это в любви-то… Он опять хотел отпора? Но для этого меня надо было уже начать топтать. Я не знала мужчины желаннее. Я смотрела на него с болезненным… почти больным… причиняющим иссушающую боль восхищением. Он оставался для меня абсолютно недосягаем. Даже сейчас. Именно сейчас… Этот сгусток необъяснимой ненависти, терзающий меня, утверждая свою власть. Вымещающий на мне свою власть. Я была рядом с ним оробевшим ребенком, я боялась поднять глаза на его побелевшее, нечеловечески яростное лицо. Я подчинялась раз и навсегда. И знала почему. Резко вонзенная боль хлестала плетью — и обдавала волной оглушительного наслаждения… «Ты не со мной занимался любовью. — А с кем же я это делал? — Ты и не занимался любовью…» Цитата из любимого фильма про маньяков…

Все было бы проще, если бы это была просто грубость. Если бы не… мгновения настоящего тепла. Вот что было тем самым ядом. Я собирала эти мгновения по крупицам. И они стремительно спаивались в горячий слиток. На котором уже воспаленно и горько проступало безнадежное слово… любовь…

Любовь — это то, чем занимается твоя женщина, когда ты ее просто…

…Он спал, обхватив меня рукой, впустив чужого — своего! — человека в святая святых. В не подвластное никому непроницаемое пространство своего тяжелого сна. Просто своевольно втянув меня туда, накрыв меня этим пространством. Я знала, что за моменты такой близости можно отдать душу…

Я слишком часто в ужасе просыпалась среди ночи, первые мгновения вообще не понимая, что произошло. И когда наяву опять повторялся этот пропоровший мой сон звук, я по-настоящему пугалась. Потому что звук был потусторонний. Ошеломительно громкий завывающий скрежет — первый раз я очень долго в темноте не могла разобрать, откуда вообще он может исходить. Пока не догадалась, что это всего лишь скрип его зубов. Я отказывалась верить, что такое возможно. Звук был просто нестерпим. О господи, бедный, как же он мучился…

Граната-лимонка на его левом плече неизменно оказывалась у меня перед глазами, я вблизи так и не смогла понять, синим цветом она набита или черным. Конечно же черным…

Шутка многих татуировок: они изгибаются вместе с меняющим положение телом. Когда он так выдвигал в сторону руку, верхняя часть рисунка, там, где чека, забавно отклонялась и вытягивалась влево, оживала, как в рисованном мультфильме… Я осторожно опускала ему на спину свою правую руку. Руку с абсолютно неподвижным, зашифрованным в густой вязи покореженным крестом. Вот так в единственные минуты покоя эти руки — эти безумные символы бешеных религий! — и соприкасались. Самым простым и естественным жестом обнимая спящего рядом теплого, живого человека. Кожа к коже. Просто человек рядом с человеком…

Этот кадр стоит того, чтобы его запечатлеть. Дельфин и русалка — они, если честно…

Мне же он не позволял лишний раз к нему прикоснуться, сбрасывал с себя мои руки с каким-то почти гневом и отвращением. Обрывал меня в тот самый момент, когда, забывшись, разбуженная во мне кошка опять настырно порывалась, зажмурившись и утробно заурчав, блаженно притянуть к себе лапами эту теплую и вредную брыкающуюся птицу. Всю в иглах вместо перьев, как у дикобраза.

Чем больше он кочевряжился, тем сильнее хотелось с улыбкой уткнуться в него лицом и с упрямой нежностью никуда не выпускать. Как ребенок — любимую игрушку. А он там пусть негодует как хочет. Все его возражения сыпались мимо как шелуха. Так он — еще милее. Я уже учуяла его — такого живого, такого теплого. Как дымящаяся кровь. В которую так хочется погрузить руки…

Но он неизменно сопротивлялся, ломая всю игру. Он, мол, не выносит ласки…

Зато я выношу. Как насчет меня? Я не могла этих его замашек понять. Я из тех людей, у кого вся информация передается через прикосновение. Со мной можно и не разговаривать. Для меня норма — не молчание даже, а безмолвие. И я бываю по-настоящему благодарна мужчине, если он умеет содержательно молчать. Но для этого я должна по меньшей мере завладеть его рукой — и, тихо сжав ее, так передать ему эту свою благодарность…

Рядом с ним меня не покидало желание уткнуться по-кошачьи в хозяйскую руку — почти машинально, с уплывающим взглядом, поддаваясь тянущим на дно слишком тяжелым и глухим мыслям. Какие могут быть слова после такого жеста? И когда он отбирал у меня руку — мне казалось, у меня вырвали голос…