Читаем Реквием полностью

К детдому примыкала школа. В глубине двора находилась столовая. Несмотря на тяжелые военные годы, воспитанников там кормили хорошо. Дети быстро поправлялись. Поправился и вырос я, и без того, прибывший в детский дом не самым худым.

На первое чаще всего давали, впервые увиденную мной и опробованную, шурпу. На второе почти всегда давали пшенную и пшеничную кашу. Пшенки в детдоме я наелся на всю жизнь. Ко вторым блюдам полагалось мясо. Чаще всего давали баранину и оленину. Завтрак, обед и ужин заканчивались стаканом чая. Плоские небольшие пластинки сахара-рафинада, строго рассчитанные по кусочку на воспитанника, лежали на отдельной тарелке. Я не помню случая, чтобы кому-нибудь к чаю не достался сахар.

Когда мы поедали второе, я ощущал безвкусность баранины и оленины. Чего-то не хватало. Большинство детей подсаливали и первые и вторые блюда. Попробовал и я. Не понравилось. Однажды, поедая второе, я отколол уголок от моего кусочка сахара, раскрошил и присыпал мясо. Мясо стало намного вкуснее. Никто не обратил внимания, кроме пожилой воспитательницы, стоявшей по ту сторону стола. В тот день она как-то странно посмотрела на меня. Больше в столовой она ко мне не подходила, старалась не смотреть в мою сторону. Это я потом, уже в армии вспомнил.

В пятьдесят первом направили в ремесленное училище. Учили там на токарей-фрезеровщиков. Жили мы в общежитии при училище. Там же была столовая. Как-то во время обеда, не задумываясь, я раскрошил ложкой кусочек сахара и посыпал котлеты. Стал есть.

Тут же раздался голос парня из Подмосковья, всегда держащегося особняком и считающим себя во всем выше других:

— Сахаром мясо посыпают людоеды. Человечина сладкая и к ней быстро привыкают. Это я недавно в библиотеке прочитал.

Я вскочил и, перепрыгнув длинный стол, избил того парня. А ведь он был гораздо более рослый и сильнее меня. Потом, так мне казалось, все стали сторониться меня. Тогда же я перестал присыпать мясо сахаром.

В пятьдесят четвертом меня призвали в армию. Попал в Прикарпатский военный округ. К концу второго года службы проходил сержантские курсы в Черновицком окружном учебном центре.

В ночь на двадцать четвертое октября пятьдесят шестого нас подняли по боевой тревоге. В крытых машинах с притушенными фарами наши курсы в полном составе привезли на вокзал. Поротно погрузились в вагоны. Поезд тронулся. Уже на ходу выдали полные боекомплекты и сухие пайки. Никто никому ничего не объяснял. Нашему составу дали зеленый свет.

Ехали на запад. Во второй половине следующего дня мы были в Будапеште. Там уже шли уличные бои. Два дня назад началось венгерское восстание. Нас, плохо обученных, не обстрелянных, с ходу бросили в бой. Это была настоящая мясорубка. С нашей роты в Союз вернулось очень мало ребят. Уцелевших сразу же распределили по разным округам страны, часть уволили в запас. Имевших среднее образование принимали в любой институт Союза по заявлению. Только проходили собеседование. Раненых госпитализировали по разным госпиталям. Потери тогда тщательно скрывали.

На второй день участия в боевых действиях, после скоротечного боя, я увидел, разорванное на куски противотанковой гранатой, тело моего взводного командира, старшего лейтенанта. Меня спасло то, что в момент взрыва я находился за углом этого же дома в центральной части города. Меня только оглушило. Увидев растерзанное тело взводного, меня стошнило. Тошнота и рвота изнуряла меня до глубокой ночи, пока фельдшер не налил в кружку спирта. Долил немного воды. Заставил выпить. Быстро охмелевший, я провалился в мутный глубокий сон.

А ночью приснилось, что я режу по частям сестренку и ем. Самое страшное, что воспринимал это во сне я, как нечто обычное. Ничего противоестественного и предосудительного. Утро стало для меня избавлением от ночного кошмара и новым дневным ужасом.

— Чем меня кормила тетя Лиза?

Это было настолько мучительно, что по утрам приходила мысль о самоубийстве:

— Это же ненормально. Сам бы никому не поверил. Я не людоед! Достаточно нажать на курок автомата и больше не будет этого страшного сновидения. Никто бы не удивился. В Венгрии были самострелы.

Эти страшные сны преследовали меня и после демобилизации. Я боялся кому-либо рассказать. Я знал, что меня отправят к психиатру, в Костюжаны. А как к этому отнесется Катя, моя жена?

Гуляш, отбивная, колбаса, шашлыки и костицы стали для меня «табу». Сейчас ем больше рыбу и курицу. Свинину ем только отрезанной на рынке исключительно на моих глазах и, приготовленную только Катей.

Странно, я не нахожу объяснения, но почему-то после нашей встречи с тобой у мастерских троллейбусного парка, мне тогда впервые ночью ничего не снилось.