Спрыгнул я не очень ловко и упал. А когда поднялся, Гошка был уже на причале.

20

— Вася! — кричал он, заглядывая то в рулевую рубку, то в салон.

Слегка прихрамывая, я подошел к причалу и услышал, как паренек в тельняшке, сидевший на носу с папиросой в зубах, сказал, что Василий в машинном.

Из открытого люка доносились спор, ругня.

— Чего-нибудь случилось? — встревожился Гошка. — Двигатель неисправен?

Паренек в тельняшке сплюнул через зубы в воду.

— У брата спроси.

Гошка сунулся было в люк, но из него в это время показалась кудлатая голова, и, подтянувшись на руках, на палубу вылез человек в синем кителе.

— Вась, — подлетел к нему Гошка. — Что такое?

— Ничего, — сказал человек, — напрасно торопился, не пускают, — и он стал что-то быстро и неразборчиво говорить.

Я беспокойно заходил по причалу. Капитан катера, признаться, не произвел на меня никакого впечатления: сутул, кривоног, мрачен, лицо в крупных оспинках. Да и был он слишком молод для капитана: лет тридцать, не больше.

Я не слышал, о чем капитан говорил, но о чем-то таком, отчего у Гошки глаза полезли на лоб.

— А как же с баржей? Она ведь нужна на переправе… Тех, что есть, мало! — вспылил Гошка.

— А ты чего на меня кричишь? Я, что ли, запрещаю! — крикнул Василий.

Гошка чуть отступил назад. Он задыхался от ярости. Ноздри его маленького веснушчатого носа раздувались.

— Только чтоб старику ни-ни! — предупредил Василий. — Мы покуда скрываем от него: может, Серегин еще добьется чего…

— И правильно делаете, — сказал Гошка, — старик есть старик.

Увидев меня на причале, махнул рукой:

— Залазь сюда! Тут такие дела, а он шатается по пирсу ручки в брючки.

Я только и ждал, когда Гошка меня заметит. Я быстро переступил узкую щель с двумя кранцами, отделявшую катер от стенки.

Команда была так возбуждена спорами, что не заметила моего присутствия, а потом люди привыкли ко мне, тем более, что меня знал капитанов брат.

От Гошки я узнал, что начальник строительно-монтажного управления не разрешает везти алебастр водой, лучше, говорит, на машинах — дороже, но верней… Тпру — и только. И до баржи, которая позарез нужна на переправе, ему дела нет.

— А дедушка еще не прибыл? — спросил я.

— В том-то и дело, что слишком давно прибыл, а вырядился как, видал бы ты! Точно на атомоход «Ленин» поступает… Вот там он. — Гошка кивнул на носовой салон.

Гошка не без хвастовства сводил меня в кормовой кубрик, показал молочные плафоны в подволоке, заставил посидеть на полумягких стульях и диване и, пока я озирал уют и роскошь, сообщил, что катер этот в сто пятьдесят лошадиных сил, полуморского типа и по паспорту имеет даже право ходить в прибрежной зоне морей при волнении не выше пяти баллов… Словом, не катер, а настоящий корабль…

— А где же дедушка? — Мне так не терпелось увидеть героя Гошкиных рассказов.

Ведь никто, как он, не знал ангарских порогов. В колхозе он работал конюхом, чистил скребком лошадей, задавал в ясли корм, гонял на Ангару купаться, бегал за ветфельдшером. С этим справился бы любой деревенский житель, но каждый ли крестьянин может стать лоцманом на Ангаре?

Дедушка был замкнут, и никому, даже в своей семье, не рассказывал, как научился этому делу. И лишь однажды в порыве непонятной откровенности поведал сыну, Гошкиному отцу, как это было. Гошкин прадед, тоже известный лоцман, изредка за немалые деньги проводил через пороги купеческие баржи на Лену, но как ни просил маленький Никифор, не хотел обучить его своему рискованному делу. И лишь когда дедушке стукнуло двадцать лет, взял его отец с собой на баржу, поставил рядом к штурвальному колесу и сказал: «Примечай».

Только одно слово сказал.

И баржа понеслась вниз, от одного берега к другому, меж камнями и глыбами, с одной струи на другую — успевай лишь штурвал кидать из стороны в сторону. А чуть зазеваешься — ударит о скалу, перевернет, от баржи груда щепок останется, а тебя поминай как звали!

Дедушка вцепился руками в борт, все замечал, и никакой страх не мог отшибить у него память. Кто из деревенских не мечтал стать лоцманом! Многих ставили вот так к рулю рядом с лоцманом, да толку-то что: ужас отшибал память, клекот да рев оставались в голове…

— Приметил? — спросил у дедушки отец, когда они вернулись.

— Да, батя…

И дедушка не обманул отца.

Своему искусству он обучил и сына, Гошкиного отца, а отец — своего сына — Гошкиного брата Василия…

Ах, как не терпелось мне увидеть дедушку Никифора!

Он сидел в носовом салоне, гладко выбритый, в морской фуражке и кителе. Китель был старый, в несводимых пятнах машинного масла, штопанный-перештопанный. И я подумал, что эта бережно хранимая одежда, наверное, была извлечена из древнего сундука (не ходить же в ней в конюшню), тщательно отутюжена и торжественно надета сегодня утром: ведь его поставят сегодня шкипером на баржу…

Старик был худ, недружелюбен, не ответил на мое приветствие. Он сидел, ссутулясь, у стола и читал газету. Среди блеска никеля, стекла и роскоши обивки он казался старым и каким-то лишним.

— Ну, что там, наверху? — спросил он, не отрываясь от газеты.

— Готовятся, — неопределенно пробормотал Гошка.