Читаем Река полностью

За веслом уже стоял, притоптывал сапогами геолог Свиридов, весь помятый, розовый после сна, грыз яблоко, вертел оживленно головой, взглядывая на небо, на Аню, а возле ног его из дверцы железной походной печки краснел огонь. Улыбаясь, он поспешно в знак приветствия поднял руку, растопырив пальцы, и обрадованно помахал Ане, как давней знакомой.

— С пасмурным вас утром в тайге, Анечка! — И приятным тенорком пропел: — Эх, дороги, пыль да туман… Так вроде, да? А у нас дорога не пыльная. Воздух, ветер, вода… Хотите яблочек, дефицитных в тайге? Кисловаты, но ничего!

— Подождите, умоюсь. Я сейчас.

— Верно. Этого не учел, виноват. Никогда ведь не умывались сибирской водой. Эт-то деликатес. За деньги продавать надо.

Он засмеялся, поворочал веслом, для деликатности подождал, пока Аня умылась, затем, кряхтя добродушно, присел против нее на ящик, протянул вынутое из вещмешка яблоко, сказал:

— Пожалуйста, кушайте на здоровье. Витамин, — и повернулся к затухающей печке: — Хозяйство целое. Не греет на ветру. Но и цыган от холода под сетью спасался. Знаете, нет?

Свиридов весело потирал руки, мягкая улыбка играла на полных губах, блестели передние золотые зубы; весь он был приятно полный, приветливый, домашний, со здоровым румянцем, с ямочкой на подбородке — и Аня подумала: если бы он жил в городе, то, наверно, любил бы выезжать летом на дачу, бегать с авоськой по магазинам, разговаривать с соседями в электричке.

Она откусила яблоко и сказала удивленно:

— Холодное какое!

Свиридов поощрительно пошевелил мохнатыми бровями, спросил:

— Ну как, Анечка, ваша ночная вахта? Привыкаете? Нравится вам у нас здесь, а?

— Ничего, — ответила Аня, — правда, я не привыкла…

— Ничего? Что ж, так сказать, успокаиваете сами себя? Рад, рад!

— Почему?

— Как вам сказать? — Свиридов смешливо оттопырил нижнюю губу. — Я, знаете, пять лет без передышки в тайге. Бродяга, да и только. Родной дом — куст, земля — постель, медведь — приятель.

— Смотрите! — крикнула Аня, глядя на реку.

Около лесистого, будто дымящегося вершинами острова плот понесло в узкую, взбесившуюся протоку. На острове мрачно, густо, наклоняясь в одну сторону, зашумели деревья. Вода свинцово замерцала, и стало темно, глухо, как в осенние сумерки. В небе слепяще распорол тучи неестественно фиолетовый свет, и гром загрохотал над тайгой так, словно выворачивал с корнями, ломал деревья. Потом, приближаясь, по тайге пронесся настигающий шорох, крупные капли застучали по мутной воде вокруг плота, и вокруг яростно зашумело: пошел дождь, ледяной, резкий, секущий.

— Под брезент, Анечка, быстро!

И она, задохнувшись от холодного сплошного потока, почувствовала, как Свиридов набросил на ее голову край брезента, и тотчас увидела: Кедрин, разбуженный этим криком и дождем, заспанный, резко откинул тулуп, поглядел, как бы ничего не понимая, на реку и вскочил, недовольно хмурясь, бросил Свиридову:

— Весло укреплять нужно, черт бы взял! Ясно?

И шагнул к веслу, под водяную завесу, а дождь уже неистово бил струями, усиливался, как в тумане не стало видно ни острова, ни берегов, сразу плот показался крошечным, одиноким, заброшенным в этой нескончаемой пустыне воды — и это мгновенное чувство тоскливой заброшенности, какой-то отъединенности от всего живого мира кольнуло Аню, когда Кедрин привязывал весло, делал это и стоял зачем-то под дождем и когда он влез под брезент, хмурый, в прилипшей к телу рубашке, и вытер мокрое лицо, ни слова не вымолвив.

— Вы совсем промокли, — сказала она с осторожным упреком.

— А? Вероятно, — невнимательно ответил он и раздраженно выговорил Свиридову: — Терпеть не могу «авось» да «небось», ясно тебе? Заруби это. Клоунаду для цирка оставь!

Миролюбиво ухмыляясь, Свиридов потер ямочку на подбородке, успокоил его:

— Нервы, нервы, Коля, надо беречь. Не восстанавливаются они, правда, Анечка? Плот — это плот, как известно. Доплыве-ем, не промахнемся, Коля. Течение поможет.

— Долго будет дождь? — спросила Аня.

— Терпение, — сказал Свиридов. — Привыкайте, Анечка. Здесь дождь не дождь, сто километров не расстояние.

Однако дождь кончился через час, но солнце не выглянуло, было тихо, мглисто, серо. Низко над рекой, шелестя крыльями, пролетела стая диких уток. Весь плот влажно и темно блестел, в складках брезента скопились озерца, маленькая железная печка была потушена дождем, там не шевелился огонь, она не чадила даже.

Кедрин первый вылез из-под брезента, ссутулясь, в облепившей плечи рубашке, присел к печке и начал возиться с сучьями, мелко ломая их, потом вскинул на Свиридова посветлевшие от холода глаза.

— Что стоишь? А ну бумагу и спички!

— Нервы, Коля, нервы… — покачал головой Свиридов. — Береги себя для геологии. Все перемелется, мука будет.

— Не зуди, — Кедрин поморщился, взял у Свиридова спички, старую газету и застучал дверцей, зашуршал бумагой в печке.

И Аня, преодолевая внезапную робость от этого командного раздраженного тона Кедрина, спросила тихо:

— Может быть, я чем-нибудь могу помочь?