Когда царевич вошел в дом ключаря Благовещенского, сестра его, Алешина кормилица, старушка Марфа Афанасьевна, взглянула на лицо его, подумала, что он болен. Она еще больше перепугалась, когда он отказался от ужина и прошел прямо в спальню. Старушка хотела было напоить его липовым цветом и натереть камфорою с винным духом. Чтоб успокоить ее, он должен был принять водки-апоплектики. Собственными руками она уложила его в постель, мягкую-премягкую, с целою горою пуховиков и подушек, в такой он уже давно не спал. Так мирно теплилась лампада перед образом; веяло таким знакомым запахом сушеных лекарственных трав, кипариса и ладана; так усыпителен был шепот старушки, которая сказывала старые детские сказки об Иване-царевиче и сером волке, о петушке – золотом гребешке, о лапте, пузыре да соломинке, что хотели вместе реку перейти: соломинка сломалась, лапоть потонул, а пузырь дулся, дулся – и лопнул, что Алеше казалось сквозь дремоту, будто бы он, маленький мальчик, лежит в своей постельке у бабушки в тереме и всего, что было, не было, и не Марфа Афанасьевна, а бабушка склоняется над ним, укрывает его, укутывает, укручивает, и крестит, и шепчет: «Спи, свет Олешенька, спи, с богом, дитятко». И тихо, тихо. И Сирин, птица райская, поет песни царские. И, слушая сладкое пение, он точно умирает, засыпает вечным сном, без сновидений.

Но перед утром приснилось ему, будто бы идет он в Кремль, по Красной площади, среди народа, совершая «Шествие на осляти» в неделю Ваий, воскресение Вербное. В большом царском наряде, в златой порфире, златом венце и бармах Мономаха ведет за повод осла, на котором сидит патриарх, старенький-старенький, седенький, весь белый, светлый от седины. Но, вглядевшись пристальнее, Алеша видит, что это не старик, а юноша в одежде белой как снег, с лицом как солнце – сам Христос. Народ не видит или не узнает Его. У всех лица страшные, серые, землистые, как у покойников. И все молчат – такая тишина, что Алеша слышит, как бьется его собственное сердце. И небо тоже страшное, полное трупною серостью, как перед затмением солнца. А под ногами у него все вертится горбун, в треуголке, с глиняной трубкою в зубах, и дымит ему прямо в нос вонючим голландским кнастером, и что-то лопочет, и нагло ухмыляется, указывая пальцем туда, откуда доносится растущий, приближающийся гул, подобный гулу урагана. И видит Алеша, что это – встречное шествие: протодиакон Всепьянейшего собора царь Петр Алексеевич ведет за повод вместо осляти невиданного зверя; на звере сидит некто с темным ликом; Алеша рассмотреть его не может, но кажется, что он похож на плута Федоску и на Петьку-вора, Петьку-хама, только страшнее, гнуснее обоих; а перед ними – бесстыжая голая девка, не то Афроська, не то петербургская Венус. Встречая шествие, звонят во все колокола и в самый большой, на Иване Великом, называемый Ревутом. И народ кричит, как на бывшей свадьбе князя-папы, Никиты Зотова:

– Патриарх женился! Патриарх женился! Да здравствует патриарх с патриаршею!

И, падая ниц, поклоняется Зверю, Блуднице и Хаму Грядущему:

– Осанна! Осанна! Благословен Грядый!

Покинутый всеми, Алеша – один со Христом среди обезумевшей черни. И дикое шествие мчится прямо на них, с криком и гиком, с мраком и смрадом, от которого чернеет золото царских одежд и самое солнце лика Христова. Вот налетят, раздавят, растопчут, все сметут – и станет на месте святом мерзость запустения.

Вдруг все исчезло. Он на берегу широкой пустынной реки, как будто на большой дороге из Польши в Украйну. Поздний вечер поздней осени. Мокрый снег, черная грязь. Ветер срывает последние листья с дрожащих осин. Нищий в лохмотьях, озябший, посиневший, просит жалобно: «Христа ради, копеечку!» «Вишь, клейменый, – думает Алеша, глядя на руки и ноги его с кровавыми язвами, – должно быть, беглый из рекрут». И так жалеет «малого озяблого», что хочет дать ему не копеечку, а семь гульденов. Вспоминает во сне, что записал в путевом дневнике среди прочих расходов: «22 ноября – за перевоз через реку 3 гульдена; за постой в жидовской корчме 5 гульденов; малому озяблому 7 гульденов». Уже протягивает руку нищему – вдруг чья-то грубая рука ложится на плечо Алеши и грубый голос, должно быть караульного солдата при шлагбауме, говорит:

– За подаяние милостыни штрафу 5 рублев, а нищих, бив батожьем и ноздри рвав, ссылать на Рогервик.

– Смилуйся, – молит Алеша. – Лисицы имеют норы и птицы – гнезда, а сей не имеет, где преклонить голову...

И, вглядываясь в «малого озяблого», видит, что лицо его как солнце, что это – сам Христос.

IV