Читаем Реформы и реформаторы полностью

А народ женский в Венеции зело благообразен, высок, и строен, и тонок, и политичен, убирается зело чисто, а к ручному делу не охочь, больше заживают в прохладах, всегда любят гулять, и быть в забавах, и ко греху телесному слабы, не для чего иного, токмо для богатства, что тем богатятся, а иного никакого промысла не имеют. И многие девки живут особыми домами и в грех, и в стыд себе того не вменяют, ставят себе то вместо торгового промыслу; а другие, у которых своих домов нет, те живут в особых улицах, в поземных малых палатах; из каждой палаты поделаны на улицу двери, и когда увидят человека, приходящего к ним, того с великим прилежанием каждая к себе зазывает; и на который день у которой будет приходящих больше, и та себе тот день вменяет за великое счастье; и от того сами страждут францоватыми болезнями, также и приходящих тем своим богатством наделяют довольно и скоро. А духовные особы им в том возбраняют поучением, а не принуждением. А болезней францоватых в Венеции лечить зело горазды…»

С таким же сочувствием, как венецианские увеселения, описывал он и всякие церковные святыни, чудеса и мощи.

«Сподобился видеть крест; в оном кресте под стеклом устроено и положено: часть пупа Христова и часть обрезания. А в ином кресте – часть малая от святого Крестителева носа. В городе Баре видел мироточивые мощи святого Николы Чудотворца; видна кость ноги его; и стоит над оною костью миро святое, видом подобно чистому маслу, и никогда не оскудевает; множественное число того святого мира молебщики приезжие на всякий день разбирают; однако ж никогда не умаляется, как вода из родника течет; и весь мир тем святым миром преизобилует и освящается. Видел также кипение крови святого Януария и кость святого мученика Лаврентия – положена та кость в хрусталь, а как поцелуешь, то сквозь хрусталь является тепло, чему есть немалое удивление...»

С неменьшим удивлением описывал он и чудеса науки.

«В Падве, в академии дохтурской, бальзамные младенцы, которые бывают выкидки, а другие выпоротые из мертвых матерей, в спиртусах плавают в скляницах стеклянных, и стоят так хотя тысячу лет, не испортятся. Там же, в библиотеке, видел зело великие глобусы, земные и небесные, изрядным математицким мастерством устроенные…»

Езопка был классик. Средневековое казалось ему варварским. Восхищало подражание древнему зодчеству – всякая правильность, прямолинейность, «препорция» – то, к чему глаз его привык уже и в юном Петербурге.

Флоренция ему не понравилась.

«Домов самых изрядных, которые были бы нарочитой препорции, мало; все дома флоренские древнего здания; палаты есть и высокие, в три, четыре жилья, да строены просто, не по архитектуре…»

Больше всего поразил его Рим. Он рассказывал о нем с тем благоговейным, почти суеверным чувством, которое Вечный город всегда внушал варварам.

«Рим есть место великое. Ныне еще значится старого Риму околичность – и знатно, что был Рим неудобьсказуемого величества; которые места были древле в середине города, на тех местах ныне великие поля и пашни, где сеют пшеницы и винограды заведены многие, и буйволов, и быков, и всякой иной животины пасутся стада; и на тех же полях есть много древнего строения каменного, безмерно великого, которое от многих лет развалилось, преславным мастерством построенного по самой изрядной препорции, как ныне уже никто строить не может. И от гор до самого Риму видны древнего строения столбы каменные с перемычками, а в верху тех столбов колоды каменные, по которым из гор текла ключевая вода, зело чистая. И те столбы – акведуки именуются, а поля – Кампанья-ди-Рома...»

Царевич только мельком видел Рим; но теперь, когда он слушал и вспоминал, словно какая-то грозная тень «неудобь-сказуемого величества» проносилась над ним.

«И на тех полях меж разваленного зданья римского есть вход в пещеры. В пещерах тех скрывались христиане во время гонений и были мучены; и доныне там обретаются многие кости тех святых мучеников. Которые пещеры, именуемые катакумбы, так велики, что под землею, сказывают, проход к самому морю; и другие есть проходы, неисповедимые. И близ тех катакумбов в единой малой церковке стоит гроб Бахусов, из камня порфира высечен, зело великий, и в том гробу нет никого – стоит пуст. А в древние лета, сказывают, было в нем тело нетленное, лепоты неописуемой, наваждением дьявольским богу нечистому Бахусу видом подобилось. И святые мужи ту погань извергли, и место освятили, и церковь построили...

Потом приехал я в иное место, именуемое Кулизей, где при древних кесарях римских, которые были гонители на христианскую веру и мучители за имя Христово, святых мучеников отдавали на съедение зверям. То место сделано округло – великая махина – вверх будет сажен пятнадцать; стены каменные, по которым оные древние мучители ходили и смотрели, как святых мучеников звери терзали. И при тех стенах в земле поделаны печуры каменные, в коих жили звери. И в оном Кулизее съеден от зверей святой Игнатий Богоносец; и земля в том месте вся обагрена есть кровью мучеников...»