Воздух наполнился громким гулом. Пошатнувшись от его внезапности, Блажка увидела, как сам дождь словно взорвался, вытесненный сферической пустотой, центром которой оказалась Сиротка. Звук разливался без конца, будто издаваемый тысячей боевых горнов. У Блажки поплыла в голове, ноги будто стали ватными, она потеряла равновесие и рухнула в грязь. Стараясь перетерпеть низкий, громоподобный шум в ушах, она крепко зажмурилась. Возможно, она даже закричала, но ее слабый ответ был заглушен еще бо́льшим рокотом. Веревки, которые удерживали Сиротку, беззвучно разорвались. Свинья встала, и стрелы и древки копий, торчавших из нее, раскололись за миг до ее бивней. Блажка выставила перед собой руку, защищаясь от осколков дерева и кости. Шкура пошла дрожью и тоже расщепилась в воздухе. И когда ее тело разорвало, на землю хлынула кровь, пролитая из множества ранений свиньи.

Дождь вернулся, вновь заняв свое место в воздухе. А еще через мгновение Блажка поняла, что снова слышит, как капли падают на землю. Свины и полуорки со всех сторон уже выбирались из грязи, ошеломленные, потрясенные, но невредимые.

От Сиротки же не осталось ничего, кроме мокрой кучи лопнувшей плоти, что валялась поверх разбросанных останков и переломанных костей.

Глава 23

Блажка сидела перед Дуболомом, пока он не умер.

Она не могла сказать, сколько это заняло времени. Когда последний вдох сотряс судорогой его тело, грязь на Блажкиной коже уже запеклась, ботинки высохли, порезы на плечах затянулись. Свечу в задней комнате лекаря меняли – один раз Бекир, другой Метла. И возможно, был еще кто-то третий.

Когда Дуболома внесли внутрь, его, как могли, отмыли – из-за крови и грязи раны на нем были не видны. И каждый раз, когда по нему проводили тряпкой, открывалась или зияющая рана, или обнаженная кость. Что бы ни случилось, все произошло резко и жестко. Часовые на стене видели, как он заводил свинью во дворик укрощения. А ко времени, когда они вернулись, через считаные минуты, он уже лежал на земле.

– Он не мог даже позвать на помощь, – пробормотала Блажка одному из сменявших свечу.

В какой-то момент ее беспомощного бдения пришел Мед и сообщил, что Лодырь жив и вернулся в сознание. И его раны должны были зажить.

– Хорошо, – только и сумела ответить она.

Гуабка, служившая в Отрадной лекарем, вернулась в город после падения Горнила, но голод не пощадил ее стареющего тела. Она умерла зимой, забрав с собой и всю надежду на выздоровление Дуболома. Да и все равно полки ее жилища в основном пустовали. Что толку от нескольких трав и мазей, когда у него проломлен череп? Было очевидно, что его не спасти. Проведенная Метлой тряпка открыла подлинный ужас: за грязью и кровью виднелся мозг. С другой стороны стола вдова кожевника продолжала зашивать рваную рану под ребрами Дуболома, но все рвение в этот момент покинуло и ее.

Блажка послала за Жрикой. Полурослица лишь сощурила свой единственный глаз.

– Я умею вырывать зубы, вправлять кости. Я научилась в Яме, потому что это было необходимо. Но это… я не целитель. И не думаю, что будь я им, это что-то бы изменило.

Сказав это, она вскоре покинула комнату.

Пока не настал конец, Дуболом перенес несколько приступов. Первый испугал Блажку, вырвав из оцепенения, в котором она пребывала, сидя на табурете возле койки. На какое-то мгновение она подумала, что он пришел в себя. Это было хуже всего – страх, что он проснулся в ужасной агонии, а она не знает, что можно сделать, и думает, должна ли прекратить его страдания, но затем понимает, что у нее при себе нет оружия. Некоторые травы, свисавшие с балок, несомненно, были ядами, но Блажка понятия не имела, какие именно. Ей придется задушить его, зажать ему нос и рот. Все это пронеслось у нее в голове за одно чертово мгновение. И вместе с мрачными мыслями пришла надежда: может быть, он пробудет в сознании достаточно долго, чтобы рассказать о том, что случилось.

Но эта надежда была смехотворна. Как немой полукровка, не издававший ни звука даже когда бился в припадке, расскажет ей жестами то, что она и так знала.

Первый приступ закончился. За ним последовали другие, уже слабее, и все реже и реже. Блажка не удосуживалась их считать. Почему больше никто из Ублюдков не сидел здесь рядом с ней, чтобы быть со своим братом в последний раз?

Точно. Она приказала им оставить ее одну. Приказала криком и бросилась табуреткой. Этой табуреткой? Нет, та разбилась о стену. Метла принесла новую, чтобы она села, и еще сменила свечу. Теперь и от этой остался лишь догорающий кусочек. Кожа Дуболома и воск свечи были похожего цвета и текстуры. Она видела это в тускнеющем свете.

А потом наступил последний вдох, воздух вошел в легкие и не вышел обратно, застигнутый моментом смерти. Но Дуболом не выглядел мирно: его лицо было искажено от боли. Блажка все сидела рядом, пялясь на маску агонии, пока не догорела свеча.