Читаем Реальность 7.11 (СИ) полностью

Солнце было повсюду. Пронизанная им молодая листва светилась как бы собственным светом, словно огромный салатовый фонарь. И монетки солнечных зайчиков падали сквозь неё в зелёное ситечко травы. Мы с приятелем сидели плечо к плечу на краю большого оврага — там, где большой пласт желтоватой земли пытался преодолеть земное притяжение и, вихляя кустарниковым хвостом, вырулить в атмосферу. Обрывки взволнованных речей ещё висели в воздухе, обволакивая нас невидимой спутанной сетью.

Но вот мой приятель — или это был я сам? — молча протянул руку в сторону горизонта, и я увидел длинный, истончающийся как шприц, шпиль Башни. Много километров было до её подножия, но шпиль в прозрачном воздухе просматривался так отчётливо, что достичь его казалось чем-то лёгким, не представляющим труда. «Там, — подумал я, — находится Святая Машина. Предел реальности, барьер, за которым…» Что? Я не знал. Но переход за этот барьер манил обещанием чуда. «Ты пойдёшь со мной туда?» — спросил приятель, снова сделавшийся отдельной личностью. Имени его я не помнил, оставалось только смазанное воспоминание от лица. Я кивнул. «Уль?» — уточнил он, показывая мизинец. Я засмеялся и поднял мизинец в ответ. «Уль». С отголоском этого слова в ушах я проснулся.

Несколько минут я пролежал неподвижно, гадая, не был ли этот сон приветом из прошлого. Прошлое я помнил плохо, — точнее сказать, не помнил вообще. «Такое бывает, — сказал мне при первом обследовании молодой синеглазый врач, — если из места с нестабильной реальностью явиться в место, из которого исходят волны Изменений. Удивительно, как ты вообще сумел пробиться…» Я вспоминал того врача с благодарностью — он единственный удосужился объяснить хоть что-то растерянному тринадцатилетнему пареньку. Во время обследований выяснилось, что я транзитник. Мне об этом сообщили не сразу. В промежутке были четыре года в спецшколе-интернате южного сектора, которые я провёл будто в вакууме, отгороженный от остальных ребят прочной стенкой одиночества. Интернат был малочисленный, городские дети казались мне чужаками, да и как я мог подружиться с кем-то, если и сам точно не знал, кто я и что из себя представляю? Нельзя сказать, что жизнь в интернате сильно меня тяготила, но общага транзитников дала мне то, в чём я больше всего нуждался — чувство локтя, атмосферу товарищества, слабым электрическим полем которой было пронизано трёхэтажное обшарпанное здание. И вот теперь этот сон, со всплывшим из глубин памяти словечком моего детства… Пацан, поднявший кверху мизинец и сказавший «уль», давал тем самым торжественное обещание, что говорит правду и не намерен причинять никому вреда. Сейчас мне казалось, что я всегда это помнил.

Но если сон так точен в мелочах, не было ли в реальности и всего остального? Неужели я родом из места, где ярко светит солнце и трава растёт как придётся? Вскочив с разворошённой постели, я прислонился лбом к прохладному оконному пластику. За окном стоял вечный весенне-осенний сезон. Пена хлестала из широких воронок водосточных труб; дождевые потоки затопили отведённые им желобки и претендовали уже на всю проезжую часть. Побочный эффект, мать его так… Откуда на маленьком клочке земного шара столько воды?

Я раздражённо отвернулся от окна. Кое-как заправил постель, натянул свежую майку и джинсы и вышел из комнаты. Полутёмный захламлённый коридор был пуст, но из холла, расположенного напротив лестничной площадки, долетали приглушённые обрывки фраз.

— Да дёрганый такой, ты наверняка его видел. Полгода назад, в товарищеском матче, он выбил зуб Марику Открывашке…

— Ну, вопли Марика я, допустим, помню…

— А я хорошо помню эту рожу в баре. Он явился туда сразу после драки, как ни в чём не бывало…

— Вооот! Я всегда говорил, что у утильщиков не все дома…

— Кого обсуждаем? — осведомился я, достигнув холла. Там, возле столика, придвинутого к кожаному дивану, шла игра в дурачка. Играли Заши, Перестарок и Тимур Акимов. Телевизор с отключённым звуком показывал какую-то рекламу.

— Привет, соня! — трубно воскликнул Заши, а Перестарок с ехидным смешком ответил:

— У утильщиков дезертир появился. Подозреваемый в подрыве Купола-один.

Сердце моё со всей дури ухнуло по рёбрам, а потом от нехорошего предчувствия скользнуло куда-то вниз. И, словно в ответ на это, глухой перестук донёсся из-под пола. Как будто там обрушились и покатились в разные стороны тяжёлые шары.

— Некто Рем Серебряков, — добавил Заши. — Его харю теперь каждый час по телеку показывают.

— В смысле? — выдавил я, напрасно озираясь в поисках какого-нибудь стула.

— Призывают граждан к бдительности, — разъяснил Тимур. — Каждый, кто его видел, обязан позвонить в Службу безопасности. Да вот, пожалуйста… — Он махнул рукой в сторону телевизора. Фотография дезертира была нечёткой, как будто по ней грязной тряпкой повозили. Но я моментально его узнал. Тот рыжий террорист, общение с которым едва не стоило мне жизни. По нижнему краю экрана бежали быстрые титры — призыв к взаимопомощи и сотрудничеству.