Читаем Развороченная могила полностью

Страйк перестал читать, уставившись на последние четыре слова.

Времена общины Эйлмертон.

Община Эйлмертон.

Обветшалые амбары, буйствующие дети, братья Кроутер, шагающие по двору, странная круглая башня, одиноко стоящая на горизонте, словно гигантская шахматная фигура: он снова видел все это. Его обкуренная мать, пытающаяся сделать гирлянды из маргариток для маленьких девочек; ночи в ветхих общежитиях без замков на дверях; постоянное ощущение, что все вышло из-под контроля, и детский инстинкт, что что-то не так, и что неопределимая опасность таится где-то рядом, просто вне поля зрения.

До этого момента Страйк и не подозревал, что ферма Чепмена — это то же самое место: когда он жил там, она называлась «Ферма Форгеман», где в скоплении обветшалых зданий проживала пестрая компания семейств, обрабатывавших землю, а их деятельностью руководили братья Кроутер. Несмотря на то, что в коммуне Эйлмертон не было и намека на религию, презрение Страйка к культам возникло непосредственно после шести месяцев жизни на ферме Форгеман, которые стали самым несчастливым периодом его нестабильного и раздробленного детства. В коммуне доминировал могущественный старший брат Кроутер, худощавый, сутулый мужчина с сальными волосами, длинными черными бакенбардами и торчащими усами. Страйк все еще мог представить восторженное лицо своей матери, когда Малкольм Кроутер читал группе лекцию при свете костра, излагая свои радикальные убеждения и личную философию. Он также помнил свою неистребимую неприязнь к этому человеку, которая переросла в интуитивное отвращение.

К тому времени, когда полиция провела обыск на ферме, Леда уже перевезла свою семью. Шесть месяцев — самый долгий срок, который Леда могла выдержать, оставаясь на одном месте. Читая в газетах о действиях полиции, она, вернувшись в Лондон, отказывалась верить, что община не подвергается преследованию за свой пацифизм, легкие наркотики и философию «назад к земле». Долгое время она настаивала на том, что Кроутеры не могли совершить того, в чем их в итоге обвинили, не в последнюю очередь потому, что ее собственные дети сказали ей, что им удалось уйти невредимыми. Только после прочтения материалов судебного процесса Леда с неохотой согласилась с тем, что это было скорее везением, чем правилом; что ее пасторальная фантазия действительно была очагом педофилии. Как обычно, она отмахнулась от этого эпизода, сочтя его аномалией, и продолжила беспокойное существование, в результате которого ее сын и дочь, когда их не бросали на произвол судьбы на тетю и дядю в Корнуолле, постоянно перемещались между различными видами небезопасного жилья и нестабильными ситуациями по ее выбору.

Страйк выпил треть своей свежей пинты, после чего вновь сосредоточил свое внимание на лежащей перед ним странице.