Читаем Разведбат полностью

Мозг пока работал. Слышал, словно откуда-то издалека, крики и выстрелы, но слов не понимал, так бывает, когда плохая радиосвязь. Кто-то схватил за ноги, я не сопротивляюсь, сил нет. Потом, чувствую, игла пошла в тело, вторая, прямо через одежду. Потом кто-то кричит в ухо: «Что делать? Командир, что нам дальше делать, куда уходить? «Духи» впереди, надо уходить!». Как-то ещё сумел сказать: «Стоять на месте! Вызывать артиллерию!» — «Артиллерии нет, радиста кончили!». Помню, что он был рядом со мной. — «Как вызывать? Куда вызывать?» Назвал по памяти квадрат, где мы находимся, и радиочастоту артиллерии. — «Куда деваться-то?». Нас было семь человек, заняли круговую оборону, раненых положили в круг. Две брони было километрах в полутора от нас. Это и спасло. Ребята вызвали артиллерию по тем радиочастотам, что я дал. Самоходки начали лупить. — «Саня, что делать? Куда идти? Командир не умирай, что делать-то нам?»

Потом я стал терять сознание. Очнулся — такая дикая боль! Как они меня вытаскивали, тащили — ничего не знаю.

Очнулся, понимаю: у меня ноги согнуты в обратную сторону. Потом уже понял, что когда меня грузили на броню, боец взял за сломанные ноги и, торопясь, согнул их в обратную сторону. Я тут первый раз заорал, а ничего не вижу! Слышал, как в ухо орали: — «Ты живой? Живой? Пошевели пальцем!». Я пошевелил. Часа 3–4 меня вытаскивали, тогда мне так показалось, с места подрыва. Привезли в медбат, сказали, что ещё бы пара минут и не спасли. Уже много позже ребята мне рассказывали, что когда меня привезли в медбат, я был почти черный. С такими ранениями в Великую Отечественную войну я бы не выжил.

Дмитрий Сергеев:

— Когда получили сигнал о помощи, дал команду вооружаться. Все кто был не на постах, похватали оружие и взобрались на БТР, проигнорировав приказ «Стоять!» присланного к нам нашего куратора. Но нашей помощи уже не потребовалось…

«Боялся, что Соловья не довезу живым…»

Николай Оксененко:

— Через какое-то время слышим — взрыв. Из леса Гоша Кашигин прибежал, кричит: «Поехали вытаскивать раненых!». Спрашиваю: «Куда ехать? Ориентировки не знаю!». — «Жми в лес, там раненых много!».

Развернуться негде, мешал деревянный забор. Ломанул я этот забор и — в лес. Подъезжаю туда, Петька из пулемёта строчит из стороны в сторону. Я вылез из машины, мне на плащ-палатке подали Саню Соловья. Положили его на броню, группа залезла, рядом на командирское сиденье сел раненый арткорректировщик, и мы поехали в расположение батальона.

До Урус-Мартана домчался за 30 минут, боялся, что Соловья не довезу живым. Приехали, Саню на носилки переложили, я и ещё парень его в палатку занесли. Медсестра ножницы принесла, чтоб ватные штаны и портупею разрезать. Потом Соловью укол сделали, и я ушёл.

«Мне так жалко было эту тельняшку…»

Александр Соловьёв:

— Не едем, а летим, неслись по снегу на БРДМ со скоростью километров 80 в час. Я ещё боялся, что меня ветром сдует. Нащупал за спиной какой-то болтик и за него держался. Кто-то кричит в ухо то и дело: «Ты живой? Пальцем пошевели!». Меня стянули жгутами, а лицо не перевязывали, оно всё в крови. Пена пошла изо рта. Крови — полный рот. Боялся, что своей кровью захлебнусь. Наконец, ребята меня на бок перевернули. Потом говорили, что вся броня БРДМ была красной от крови. И тут я потерял сознание.

Сняли с брони, в медицинскую палатку вызвали сапёров. Слышу — девчата рыдают, ну, думаю, если даже медсестры при виде меня рыдают, то, наверное, точно — всё… Пришёл хирург, всех из палатки выгнал: на мне гранаты развороченные, которые от удара взрываются, подствольники. Всё надо снимать, а как? Вызвали сапёров, они стали снимать гранаты. Я чувствую, что по мне идёт холодный нож, под штанами. Матом ругался: «Суки, суки, новая тельняшка, новая разгрузка…». Мне так было жалко эту тельняшку. А разгрузку мне спецы подарили за спасенных бойцов в Аргунском ущелье. А этот сапёр уже и ремень режет, который на мне с училища. Всю одежду на мне порезали в клочья, на столе лежал, как окровавленная капуста. Потом все это тряпьё унесли, а меня — на операцию…

Из наградных листов: