Читаем Разрыв в цепи полностью

Профессор Огастес С. Ф. К. Ван Дузен, известнейший ученый, и Хатгинсон Хатч, репортер-газетчик, обследовали дымовую трубу и другие неровности на крыше небоскреба. Далеко под ними огромной панорамой раскинулись улицы города — пунктир светящихся точек под смутно различимыми в ночном тумане крышами домов. Выше над городскими огнями вуалью висела непроглядная ночь, изредка вспыхивающая то тут, то там светлыми искорками звезд.

— Где-то здесь должна быть проволока, — наконец сказал Хатч, и они оба нагнулись.

Профессор пошарил позади себя, и несколько минут они провели в темноте, в которой их присутствие выдавал только тусклый свет карманных фонариков. Наконец профессор встал во весь рост.

— Вот проволока, которую вы искали, мистер Хатч, — сказал он. — Я оставлю ее вам.

Хатч открыл небольшую сумку и достал из нее какие-то инструменты. Он разложил их на крыше позади себя, потом, снова наклонившись, начал свою работу. Он работал так в темноте около получаса, помогая себе только светом маленького фонарика, потом опять встал.

— Все в порядке, — сказал он.

Профессор проверил сделанную работу и удовлетворенно хмыкнул, и они вдвоем направились к слуховому окну, оставив позади себя проволоку и стараясь запомнить дорогу. Они спустились в темный холл верхнего этажа. Откуда-то снизу доносился слабый отзвук человеческих шагов — ночной сторож неторопливо обходил свои пустынные владения.

— Будь осторожен! — предупредил профессор.

Они прошли через холл к комнатам на задней стороне здания, по-прежнему разматывая за собой проволоку. Перед последней комнатой они остановились. Профессор нашарил в кармане связку ключей и открыл дверь. В комнате горел электрический свет. Бросалось в глаза полное отсутствие какой-либо мебели, и единственным свидетельством пребывания людей в комнате был телефон на стене.

Профессор в задумчивости смотрел на катушку с проволокой, и его гонкое лицо выразило сомнение.

— Это неосторожно, — сказал он наконец, — оставлять так проволоку. По правде говоря, этот этаж никем не занят, но все же не исключено, что кто-нибудь может пройти через него и оборвать ее. Возьми инструменты и вернись на крышу, сматывая по дороге проволоку, потом перевесь мне катушку через крышу, чтобы я смог втащить ее в окно. Так будет лучше. Я поймаю ее, и тогда ничто не выдаст нашего посещения.

Хатч неспешно вышел и закрыл за собой дверь.

В течение следующего дня профессор дважды разговаривал с финансистом по телефону. Грейсон был у себя в кабинете, а мисс Уинтрон сидела за своим столом, когда телефон зазвонил в первый раз.

— Будьте осторожны, когда отвечаете на мои вопросы, — предупредил профессор, когда Грейсон поднял трубку. — Вам известно, с каких пор у мисс Уинтрон появился этот изящный серебряный несессер, который сейчас лежит у нее на столе рядом с телефоном?

Грейсон невольно бросил взгляд в ту сторону, где сидела стенографистка, неторопливо перелистывая свою книгу.

— Да, — ответил он, — семь месяцев назад. Я подарил его мисс Уинтрон на рождество.

— Так! — воскликнул профессор. — Это упрощает дело. Где вы купили ее?

Грейсон назвал магазин известного ювелира. Некоторое время спустя профессор снова позвонил Грейсону.

— На пишущей машинке какой марки печатает мисс Уинтрон? — спросил он.

Грейсон назвал марку.

Оставив Грейсона недоумевать над своими вопросами, профессор направился в редакцию к Хатчу.

— Вы печатаете на машинке? — спросил он.

— Да.

— Какой марки?

— У нас в редакции с полдюжины машинок разных марок.

Они пришли в редакционную приемную, в тот момент почти безлюдную, и голубые, чуточку водянистые глаза профессора остановились на пишущей машинке с гербом на передней панели.

— Вот она! — воскликнул он. — Напечатайте на ней что-нибудь, — приказал он Хатчу.

Профессор сел позади Хатча. Его глаза смотрели куда-то в сторону от репортера, но уши были в нескольких дюймах от машинки. Он прислушивался примерно полминуты, потом покачал головой:

— Печатайте только гласные, — скомандовал он, — сначала медленно, потом побыстрее.

Хатгинсон повиновался. Профессор снова покачал головой. Так они проверили все машинки в редакции, после чего профессор встал и ушел. На лице его было написано выражение, близкое к недоумению.

Вечером профессор в течение нескольких часов не покидал своей лаборатории, полулежа в огромном кресле, с глазами, устремленными куда-то вверх. Минута утекала за минутой, но он не менял ни своего положения в кресле, ни направления взгляда. Небольшие настенные часы в приемной пробили девять, потом десять, одиннадцать, двенадцать и, наконец, час. Около половины второго профессор внезапно вскочил.

— Решительно я становлюсь похожим на болвана, — воскликнул он. — Конечно! Конечно! И как только я об этом сразу не догадался?

На следующее утро Грейсон не пошел в контору в обычное время. Вместо этого он отправился к профессору, с нетерпением ожидая пояснения к записке, которую ему принесли домой.