Читаем Размышления полностью

   ...Конопатый Вася у доски бойко отвечает урок: "Сеньеры строили себе рыцарские замки, чтобы было где стоять на шухере, пока ихние рыцари шарили по амбарам и грабили колхозников..."

   Учительница не перебивает, и мне потом нелегко было объяснить, что меня так рассмешило во время урока. Так уж мне повезло, что моя мама изучала историю Средних Веков, еще когда я учился во втором классе.

   Но, вот, уже к седьмому, проходя Отечественную Войну 1812 года, я - достойный воспитанник советской школы - сам задаю свой вопрос:

  "А почему русские крестьяне шли в партизаны и, вопреки своим классовым интересам, воевали против Наполеона?"

   Учительница, хотя и смущена - как-никак дело происходит тоже во время Отечественной Войны - но все же толково объясняет, что стратегическая ошибка Наполеона как раз и состояла в том, что он не отменил крепостного права в России и, упустив возможность превратить империалистическую войну в гражданскую, разочаровал широкие народные массы. Он, таким образом, проявил свою эксплуататорскую сущность.

  "Ах, так он не отменил?" - радостно перехожу я с учительницей на общий - васин - язык: "Тогда - понятно!".

   Спустя много лет я вспомнил это небольшое недоразумение, найдя в "Братьях Карамазовых" еще более радикальную формулировку этого детского марксизма в устах лакея Смердякова, беседующего с барышней:

  "Я всю Россию ненавижу, Марья Кондратьевна.

   - Когда бы вы были военным юнкерочком, али гусариком... вы бы не так говорили, а саблю бы вынули и всю Россию стали бы защищать.

   - Я не только не желаю быть военным .., Марья Кондратьевна, но желаю, напротив, уничтожения всех солдат-с.

   - А когда неприятель придет, кто же нас защищать будет?

   - Да и не надо вовсе-с. В двенадцатом году было на Россию великое нашествие императора Наполеона.., и хорошо, кабы нас тогда покорили эти самые французы: умная нация покорила бы весьма глупую-с и присоединила к себе. Совсем даже были бы другие порядки-с.

   - Да будто они там у себя так уж лучше наших?.. ...Все шельмы-с, но с тем, что тамошний в лакированных сапогах ходит, а наш подлец в своей нищете смердит и ничего в этом дурного не находит..."

   Подумать только, что этого идейного основателя движения сторонников мира Достоевский на каждой странице обзывает лакеем и хамом! Возникает даже такое чувство, что Достоевскому и самому, время от времени, приходили в голову такие мысли... Во всяком случае, его герою - Ивану Карамазову - очень уж он от Смердякова открещивается.

   Согласимся, однако, что мысль - в самом деле - хамская.

   Опускаясь на уровень, где не видна разница между блатным паханом и средневековым сеньером, где национальная независимость не больше, чем пустой звук, она возвращает нас в докультурное состояние, исключающее историческую память. Она просто пренебрегает предшествующей русской историей, сводя все богатство жизни нации в течение столетий к схематически осовремененным социальным конфликтам.

   Пренебрежение историей, традицией, уважением к памяти и разуму отцов есть хамство в точном библейском значении этого слова.

   Едва научившись сложить простейший силлогизм, Хам начнет логически опровергать Книгу Бытия...

   Именно так и поступил Смердяков, когда ему исполнилось двенадцать лет. За это он был нещадно бит своим воспитателем, рыцарски добродетельным, преданным лакеем Григорием, взявшим на себя заботу о культурной преемственности.

   И способ переубеждения, избранный Григорием, и обстоятельства рождения, и наследственность создают, по Достоевскому, основания для сугубого хамства Смердякова. Рожденный в грехе (от юродивой нищенки Марии Смердящей), воспитанный в унижении ("Ты не человек, ты из банной мокроты завелся..." - любезно сообщает ему Григорий ), менее всех имел он оснований уважать своего предполагаемого мерзавца-родителя. И если, немногим более уважавшие отца, законные сыновья ожидали от Федора Карамазова хотя бы наследства, в чем выражалась его, Смердякова, доля?

   Беря шире, какова была его роль в достославной русской истории? Какая участь ожидала его в пределах этой блистательной традиции? Свои ли были ему русское сословное общество, его история и культура? Какое утешение нашел бы он в сыновнем чувстве?

   Ф. Достоевский сумел выкопать из обширного подполья русской жизни и снабдить выразительным языком и смущающей аргументацией этого странного человека, исчадие тьмы, ставшего врагом своему отечеству, хуже иностранца, хуже поляка, хуже еврея, наконец.

   Впрочем, за врожденным его уродством маячила как бы и другая правда. Опускаясь вместе со своим героем на философское дно, писатель обнаруживает новые для человека его времени проекции истины.