Читаем Разграбленный город полностью

На обратном пути они прошли через запущенный квартал с давно не стриженной травой; его обветшалые шале в объявлениях гордо именовались «пансионами» и «частными санаториями». Дорога пересекала мелкую прозрачную речушку, на дне которой лежали ржавые консервные банки и старые матрасы. Гарриет остановилась на мосту, и Добсон, возможно осознавая испытываемую ею неловкость, оперся на перила рядом с ней.

– Если бы вы были знатной дамой восемнадцатого века – к примеру, леди Эстер Стэнхоуп[74], – то сейчас стояли бы на границе между австрийской и турецкой империями.

Услышав такое сравнение, Гарриет слегка порозовела, и Добсон одобряюще ей улыбнулся.

За обедом он сел за их столик, а после чая пригласил прокатиться с ним в Синаю.

Когда он вывел свой автомобиль из гаража при гостинице, им оказался «Дион-Бутон» Фокси Леверетта. Это был автомобиль цвета кларета, с золотистыми деталями и маленьким квадратным капотом. Корпус его раскрывался, словно тюльпан, демонстрируя кожаную обивку всё того же цвета кларета. Медные фары и большой клаксон были отполированы до блеска. Добсон оглядел автомобиль с довольной улыбкой.

– Думаю, доедет. Он в отличной форме.

По пути в Синаю он был всё так же разговорчив. Указывая в сторону светлых безлесных холмов, он сказал:

– Видали ли вы когда-нибудь такие злобные холмы? Кажется, они что-то замышляют, правда? Они пользуются дурной славой у местных крестьян. Мы с Фокси приезжали сюда прошлой зимой, чтобы покататься на лыжах, и решили опробовать их. Когда мы сообщили об этом нашей кухарке, Илеане, она рухнула на колени и заголосила: нет, господа, что вы, туда никто не ходит, там дурная земля! Фокси велел ей подняться и не валять дурака, но она всё заливалась слезами, пока собирала нам бутерброды, а на прощание поцеловала нам руки, думая, что никогда нас уже не увидит. Как бы то ни было, мы приехали туда и очень долго карабкались наверх: холмы куда выше, чем кажется. Снег был восхитительный. Когда мы взобрались, Фокси сказал: с чего, мол, говорят, что сюда никто не ходит, вот же собачьи следы. И тут мы всё поняли. Мы нацепили лыжи и скатились по склону быстрее, чем когда-либо в жизни. Когда мы вернулись, Илеана уже собрала всех окрестных кухарок, и они устроили по нам тризну. Увидев нас, они визжали как резаные. Решили, что перед ними привидения.

Рассказывая это, Добсон всё прибавлял скорость, после чего с гордостью указал на табло:

– Сорок делает, – сказал он.

Автомобиль дрожал от напряжения.

Теперь разговор вращался исключительно вокруг Фокси: как он убил медведя в Западных Карпатах, как охотился на уток в дельте Дуная, как настрелял целую сумку белых куропаток.

– Ненавижу охоту! – взорвалась Гарриет.

– Я тоже, – дружелюбно согласился Добсон, – но хорошо, когда в кладовой есть птица. Есть что поклевать, когда возвращаешься ночью.

Они проехали мимо телеги, набитой крестьянами, которые тыкали пальцами в их автомобиль. Мужчины хохотали, женщины хихикали, прикрываясь ладошкой.

Смеясь вместе с ними, Добсон сказал:

– Как бы это всё понравилось Фокси!

Панегирик покойному продолжался – охотнику, женолюбу и главному балагуру миссии.

– Лучший парень в мире! Мы вместе снимали квартиру на бульваре Кароля.

Добсон рассказал, как Фокси стрелял дома из револьвера, используя в качестве мишени часы эпохи Людовика XIV. Как-то ночью он выстрелил в потолок и засадил пулю в постель домовладельца, который сказал:

– Если бы это был любой другой человек, господин Леверетт, я бы сказал ему: это уже чересчур.

По обочинам располагались открытые кафе. Всё это выглядело весьма по-городскому, но стоило им свернуть с главной дороги, как они оказались на каменистой пустоши, поросшей мхом и украшенной несколькими карликовыми кустами можжевельника. В долинах между холмами бездвижно лежали темные озерца.

Добсон остановил автомобиль, и они пошли по дорожке между камнями. Ближе к озерам росла трава, на которой паслись несколько худых коров. Указав на них, Гай сообщил:

– Гарриет утверждает, будто любит этих животных.

Добсон непринужденно рассмеялся:

– Возможно, она также не против полакомиться ими.

Гарриет опустила взгляд, стыдясь своей слабости. Гай приобнял ее за плечи и стал поддразнивать:

– Ну же, расскажи нам, почему ты их любишь?

Раздосадованная тем, что он принялся допрашивать ее в присутствии Добсона, она с вызовом ответила:

– Потому что они невинны.

– А мы виновны?

Она пожала плечами.

– А разве нет? Мы – животные в обличье человека, которые кормятся за счет своей человечности.

Он сжал ее плечо.

– Вина – это болезнь сознания, – сказал он. – Ее внушают нам власти предержащие. Они хотят обратить природу человека против него самого. Это позволяет меньшинству повелевать большинством.

Добсон вежливо улыбнулся, очевидно не вникая в разговор супругов, но Гарриет подозревала, что на самом деле он внимательно слушает Гая, и не стала продолжать эту беседу.

В сумерках они добрались до Синаи.

– Перекусим, прежде чем попытать удачу, – сказал Добсон, подразумевая, что Принглов не меньше его воодушевляет перспектива спустить деньги в казино.