Читаем Рассвет полностью

Только с Никани отдыхала она душой, только ему готова была простить все. Маленькое оолой бесхитростно отдавало ей ровно столько же, сколько давала ему она. Они редко расставались, и казалось, что оолой привязалось к ней — хотя в какой форме подобное понятие как «привязаться» или «полюбить» было применимо к оанкали, она, конечно, представить себе не могла. Многое было для нее загадкой — например, она часто думала, но никак не могла ничего решить об эмоциональной степени родственной привязанности, существующей в семьях оанкали. Похоже, Йядайе она была небезразлична настолько, что ради нее он был способен пойти на такое, что считал крайне, категорически, дурным. Был ли способен Никани на такое ради нее?

Проанализировав существующую ситуацию хладнокровно, довольно скоро можно было прийти к выводу о том, что для оанкали она является подопытным животным, а не домашним любимцем. Что мог бы сделать Никани ради подопытного животного? Устроить истерику, когда, по завершении кровавых экспериментов, ее наконец усыпят за ненужностью?

Хотя нет, на эксперименты с животными в привычном, земном, понимании то, что происходило с ней, было не совсем похоже. От нее ждали, что она будет жить и проживет как можно дольше, оставив потомство. Никто не собирался подвергать ее жизнь излишнему риску. Тогда кто же она — подопытное животное, из потомков которого собираются вывести новую породу домашних животных? Или же… животное, почти полностью вымершее, но предназначенное стать частью программы племенного завода? До войны на земле биологи много занимались подобными вещами — используя несколько пар выловленных диких животных исчезающих видов, они добивались от них потомства, чтобы с его помощью восстановить популяцию. Неужели такова будет и ее незавидная роль? Насильное искусственное осеменение? Суррогатная мать? Медицинские препараты, способствующие скорейшему зачатию и манипуляции с ее яичниками помимо ее воли, для целей все тех же — восстановления племени людей? Или имплантация уже оплодотворенных яйцеклеток? Изъятие детей из материнской утробы за некоторый срок до естественного рождения… земные биологи практиковали все это с отловленными в джунглях или лесах животными: и то, и другое, и третье — во имя высших интересов гуманизма, конечно же.

И все это было одной из причин, из-за которой она так стремилась найти хотя бы одно человеческое существо и переговорить с ним. Только человек мог открыть ей глаза на правду, утешить или разочаровать окончательно — или хотя бы понять причину ее страхов. Но рядом было только Никани. И все свое время она уделяла ему — учила тому, что знала, и сама училась у него — тому, чему могла. Никани всегда было готово к делу — оно немедленно приступало к тому или иному занятию, стоило ей только предложить. Оно тоже спало, но гораздо меньше чем она, и все время, пока она бодрствовала, было готово либо учиться чему-то у нее, либо к ответам на ее вопросы. Обучение касалось не только языка, но и культуры, биологии, истории, как общечеловеческой, так и ее частной жизни… О чем бы она ни заговорила, оно все впитывало с жадностью.

Иногда общество Никани начинало напоминать ей дни, проведенные вместе с Шарадом. Но в отличие от Шарада, Никани было гораздо более требовательным — своей целеустремленностью оно гораздо больше напоминало взрослого человека. Она вполне допускала и то, что Шарада поместили к ней преднамеренно, с дальним прицелом, для того чтобы оанкали могли увидеть, каким образом земные женщины ведут себя с маленькими представителями своего рода-племени, причем не своей, а несродственной расы. Ведь с Шарадом все было точно так же — точно так же она жила вместе с ним в одной комнате и так же учила его разным разностям.

В точности как у Шарада, память Никани казалась безграничной, эйдетической. Лилит допускала, что маленькое оолой, демонстрирующее ей чудеса памяти, могло хранить в своей голове все, что видело или слышало хотя бы раз в жизни, пускай даже бессознательно, не понимая в тот момент происходящего. При отличной памяти, оолой также было невероятно сообразительно и быстро к восприятию. Часто в общении с ним она начинала испытывать стыд за замедленность своих рассуждений и отрывочную, частичную память.

С давних пор она усвоила, что понимает и запоминает лучше, если тут же записывает услышанное на бумагу. Что же касается оанкали, то ни разу, за все время своего общения с ними, она не видела, чтобы кто-то из них что-то записывал или читал.

— Каким образом вы храните информацию? — спросила однажды она Никани. — Ведь не можете же вы держать все только в голове?

К тому времени они уже несколько часов разговаривали, она силилась состязаться с ним в памяти и рассудительности, но наконец, устав, расстроилась и разозлилась.

— Вы вообще-то пишите что-нибудь или читаете?

— Ты никогда не объясняла мне значения этих слов, — ответило оно. — Объясни мне, что они означают.