Он встал пораньше, оделся в темноте, сполоснул лицо, вытерся чужим полотенцем, потихоньку вышел. «Жигули» стояли на месте, снег осел на крышах и стеклах, и вид у машины был теперь не такой вызывающий и наглый, как в теплом гараже. «Ну, что, подумал, как жить дальше будешь?» — спросил Буданов и смахнул перчаткой иней с ветрового стекла. Включил зажигание, вдавил педаль, мотор завелся сразу же.

Медленно, боясь перегреть мотор, он доехал до ближайшей колонки, заполнил радиатор и, выруливая на проспект, вспомнил, что сегодня суббота и на работу спешить не надо.

Домой ехать не хотелось, он знал, что ничего хорошего не ждет его там, нарочито растрепанная жена станет гневить его битьем посуды и сотрясать воздух словами… Поколесив по городу, поразмыслив о жизни своей, он пришел к выводу, что все рушится, и он уже не в силах изменить что-либо, а раз такое дело, то нужно кидаться в омут, и желательно вниз головой.

Но как это делается, представлял себе плохо, а от всех бед и болезней было у него одно лекарство, поэтому он остановился около вокзала и пошел в станционный ресторан, единственный в городе, работавший в столь раннее время.

Он быстро захмелел, и совсем пропащий сосед его, сморкаясь в скатерть, тянул к нему руку, хлопал по плечу и называл почему-то Васей. Но Буданов не отвергал руки его, а подливал из графинчика, и плакался ему в потную тельняшку. Говорил, что все пропало, и неминуемая гибель ждет его за углом, и никто на свете уже не спасет его, даже милиция. При слове «милиция» сосед его трезвел на секунду и прятал руки под стол, но тут же вынимал их, когда Буданов придвигал ему щедрую рюмку.

Они быстро сошлись на том, что все беды от баб и что хорошо бы извести их всех под корень, но как это сделать, они не придумали, и спорили так шумно, что их не слишком вежливо выпроводили из зала.

Их разделил поток людей, спешащих на электричку, и Буданов не стал искать своего недавнего собеседника и даже имени его вспомнить не мог. У него хватило ума не садиться за руль, и пока ехал в троллейбусе, успел протаять лбом светлое окошко в заиндевелом стекле, и сумрачный сон, мелькнувший на минуту, настроения ему не испортил.

Вышел на своей остановке, в ста метрах от дома. Теперь встреча с женой уже не казалась ему столь драматичной, и он, стряхнув снег с шапки, без колебаний открыл дверь своим ключом и вошел.

Не стоит описывать всего, что произошло в ближайший час, но только вышел Буданов из дома, где прожил двенадцать лет, растрепанным и несчастным и в конечном счете — бездомным.

Злообильная жена его распахнула дверь и выкинула вслед ему чемоданчик, приготовленный, наверное, заранее. Не мучаясь напрасной гордостью, он раскрыл его и увидел все то, что обычно брал с собой в командировки. Это немного успокоило его. Просто я уезжаю в командировку, сказал он сам себе, дней на десять, а потом приеду. Вот и все дела.

Автомобиль его заносило снегом, замерзающая вода готовилась разорвать радиатор, он не видел этого, но знал, что так и есть, но жалости не испытывал, а из всех людей и вещей на всем белом свете жалел только себя, и жалость эта была столь острой, что впору бы ему заплакать, но на улице делать это он стеснялся, дом он потерял, а специальных мест для облегчения горя в городе не было.

Он вышел на очередной виток налегке, с чемоданчиком в руке, с хмелем в голове и с болью в сердце.

Антипова встретила его в домашнем халате, на кухне булькало и пахло чем-то жареным, он дохнул на нее водочным перегаром, и она зажмурила глаза и сказала: «Володенька ты мой, наконец-то ты пришел», и обняла его нежно, и поцеловала в небритую щеку. «Я Слава, а не Володя», — слабо возмутился Буданов, но она покачала головой, и улыбнулась, и еще раз дотронулась губами до его щеки.

Буданов разделся, прошелся по комнате, уже знакомой, уже признавшей его и не такой враждебной, как раньше.

Антипова хлопотала на кухне, и он стал разговаривать сам с собой. «Ну и хорошо, — сказал он, — пусть меня зовут Васей или Володей, не все ли равно, ведь я уже не я, уже не Вячеслав Буданов. У Буданова была машина и жена по имени Лена, и не было цветного телевизора, а у меня все наоборот, значит, я не Буданов. А тот Буданов совершил преступление и остался безнаказанным, и ничего общего с ним у меня нет. Значит, так, меня зовут Владимир, фамилия моя Антипов, и там, на кухне, моя жена, Катя… Надо, пожалуй, сменить мебель. Вот сюда мы поставим стенку, вот сюда — новый диван, вот сюда — кресло, а стены лучше оклеить обоями…» — «С цветочками, — перебила его вошедшая Антипова, — с розовыми цветочками по голубому фону. И люстру, непременно люстру». — «Да, конечно, Катюша, — согласился Буданов и посмотрел на часы. — Эге, да сейчас магазин на обед закроется. А это дело надо обмыть. Ты подожди, я быстренько».

И он накинул пальто и, поглядывая на часы, выбежал на улицу.

«Володенька! — крикнула ему вслед Антипова. — Ты осторожней беги, а то опять под машину попадешь! Гололед на улице!»

Петр Краснов

Шатохи