Читаем Рассказы тридцатилетних полностью

— Мам, снова начинаешь. Ничего не случилось. Кажется тебе просто. Ну, где я сутулый. Вот, смотри, какой прямой, — я выпрямился, повернулся к ней боком и попробовал перевести разговор на другое: — А ты сегодня выходная, что ли?

— Выходная. Гена, я же не слепая, вижу, — продолжала мама свое. — Зачем ты с этим оболтусом связался? Как его, Хысь, что ли? Он ведь вечный тюремщик. До добра такая дружба не доведет.

— Да не связался я ни с кем.

— Гена, и люди говорят, и сама сколько раз видела. Вот как-то шла — вы на бревнах вместе сидели. Но мне даже на ум не приди, что ты в его компании. Сидите да сидите. Много вас там сидит.

— Ни в чьей я компании! Мало ли с кем сижу. Развязался уже…

— Может, он тебе пригрозил как?

— Мам… Ну… Все в порядке.

В огороде напротив Светка выбивала половики. «А ведь она до чертиков красивая, — подумал я. — Повзрослеет немного, влюбится в кого-нибудь, выйдет замуж, а я буду далеко-о…» Мама подошла, посмотрела на Светку, вздохнула тяжело, бог знает о чем подумав, сказала тихо:

— Иди ешь, пока не остыло. Рыбу поджарила. С утра сходила, наловила в магазине. Поешь. В рыбе, говорят, фосфор, он для костей полезен и для ума…

— Ну, если для ума…

Лениво потыкал вилкой в сковородку, пожевал через силу белое рыбье мясо. Отчего-то всему телу было неприятно, будто оно от грязи заскорузло. Я собрался, пошел в баню. Мылся, мылся, драил себя вехоткой, стегал веником, который больше был похож на голик — пользованный, на окошке подобрал. Снова терся вехоткой, ополаскивался и все равно казался себе грязным, грязным!

Прямо из бани направился к Балде — мы обычно собирались у него или на речке.

Когда я подходил к дому Балды, навстречу попались и стремительно проскочили мимо его мать, баба, родня эта самая, и мужик. Видно, деньги раздобыли. А в магазин они всегда ходят вместе, гуськом — отправь за бутылкой кого-нибудь одного, точно не вернется, не донесет.

Женька и Валерка были уже на месте. Так мы и просидели чуть ли не до самого вечера, четыре гаврика, четыре затравленных волчонка, притаившихся хоть в ненадежном, но в укрытии. За стенами, провонявшими разными запахами, было спокойнее. Я раньше у Балды долго находиться не мог: тошнота подбиралась. А уж есть из их посуды никакие силы бы не заставили. Теперь ничего, даже суп от безделья похлебал. В грязной, мрачной комнате, куда с трудом пробивался сквозь засиженные мухами окна свет, было даже приятней, чем дома в чистоте и порядке, свойственней. Наверное, в самом деле по Сеньке и шапка должна быть. Иногда предлагал кто-нибудь: пойти с повинной в милицию, признаться в краже, но смолчать о Хысе, сказать, уехал он, или ударился в бега, ищи нас свищи. Но говорили без веры, в голосах чувствовалось сомнение. Лишь Женька, бесконечно и бесцельно тасовавший карты, горячился, вскипал.

— Да бросьте вы паниковать, никто ни про что не узнает. Кто Хыся искать будет? Нет его — и не надо. Пропал и хорошо! А если заподозрят, вызовут, наоборот, надо тюльку гнать: дел с Хысем не имели! Предлагал — да мы его подальше послали. Или такое затравить: по пьянке деньги показывал, говорил — намылиться хочет.

Я на это заметил, что утопленники всплывают. Женька настаивал на своем, злился, но не на паникерство наше, а на что-то другое: на себя, может быть, на неопределенность полнейшую, безысходность. Вдруг выкрикивал:

— Чего тогда сидите?! Идите, сдавайте себя ментам, идите!

Ответить ему было нечего. Я подумывал о признании, но пойти с повинной!.. Как подумаешь: надо встать, выйти из дома, сесть в автобус и поехать… Куда? В милицию! А потом все равно же тюрьма!.. Нет, завтра, послезавтра, только не сейчас. Жить хоть на помойке, хоть где-нибудь, питаться пусть отрубями, но на свободе!

Сидели мы, как кроты в норе, и будущее потихоньку нависало над нами: темнело, темнело, как прошедшая ночь, придавливало неминуемой расплатой. Отмотать бы пару месяцев назад — ах, как бы я прожил!.. Совсем по-другому, совсем не так!..

А по улице бежали на реку стайками пацаны. Шли компаниями, парами, в одиночку — взрослые. Кое-кто уже откупался, в основном малышня… Замерзшие, в одних мокрых трусах, босые, — они смешно дергались, попадая ступнями на острые камушки, поспешали за катящимися впереди огромными баранками-камерами.

— Вы как хотите, а я плевал! — сорвался с места Женька.

Что-то, видно, ему удалось сломить, повернуть в себе.

— Что будет, то будет. Чему быть, того не миновать! Как курицы на яйцах сидим тут. Что высиживаем? Может, последние дни на свободе. Толкаем тряпки, какие остались, и гуляем! Помирать, так с музыкой. Гуляем на всю катушку. Балда, доставай, что там у тебя за диваном.

— Гулять, гулять. Погуляли уже! — взбунтовался Валерка. — Думать надо. Должен же быть какой-нибудь выход.

— Выход есть, выход знаешь где…

— А правда, все равно же пропадет все… Хоть погудим!

— Правильно, Балда, доставай давай. Пошли к магазину.