Читаем Рассказы тридцатилетних полностью

Городок, в котором жил Максим Максимыч, находился километрах в двухстах от Москвы. От автостанции один раз в сутки туда отходил автобус. Я сел в кресло и оглянулся. В салоне уже было человек десять: солдат и матрос с двумя девушками, человек с длинным носом и в зеленой шляпе и несколько совсем уже древних, закутанных в пять платков старушек. Явился еще один пассажир, с трудом поднялся по ступенькам, рухнул в кресло и тотчас заснул глубоким, беспробудным сном. Перед самой отправкой вошли женщина с двумя белоголовыми мальчишками и толстый, судя по всему командированный, инженер с сумкой, наполненной очень сочными пирожками, от которых сразу пошел такой ядреный капустный запах, что все в автобусе задвигали носами и переглянулись.

Автобус тронулся и, давя на лужах осенний ледок, полчаса крутился по городу, пока не выехал на нужное шоссе. Вырвавшись из города, население автобуса сразу ожило и зашевелилось. Девушки, смеясь, стали дергать матроса за черные косички бескозырки, старушки начали вспоминать какую-то Акулину, по всей видимости отставшую от них и потерявшуюся на рынке, инженер достал сумку и принялся есть свои ароматные пирожки, оделив мальчишек большим, похожим на мяч, яблоком.

Глядя в окно, я думал о том, почему, миролюбивый человек, люблю и собираю старинное оружие. Отчего это произошло? Ведь оружие, несмотря на красоту и отделку, все равно остается средством убийства и, следовательно, зла? Отчего же я любуюсь им и оно не представляется мне страшным и жестоким? Я долго не мог найти ответа на этот вопрос и принялся мысленно перебирать свою коллекцию.

Вот в уголке, между двумя тонкими арабскими ножами, висит острием вниз русское копье-рогатина. Таким копьем, откованным в деревенской кузне, мужик-помор бил медведя, моржа на дальнем зверовом промысле, в лихую годину оборонялся от разбойников варягов. Не было у него другого оружия кроме копья, топора да простого охотничьего лука. И это оружие являлось для него тем же, чем привычная соха, извечная поморская ладья и сети — орудия жизни и свободы.

Вооруженный копьем, начал Куликовскую битву монах Троицко-Сергиевого монастыря богатырь Пересвет. В молчании стояли обе рати, наблюдая поединок Пересвета с татарским непобедимым батыром. Разъехались всадники, нацелили копья и помчались друг на друга. Ударили и замертво упали оба на одну землю.

Герб стольного града Москвы — Георгий Победоносец. Небесный витязь в развевающихся, точно знамя, одеждах пронзает копьем дракона. Пронзает и топчет копытами коня извивающуюся на земле гадину. Победа очевидна!

Чуть ниже копья висит тяжелое, мощное ружье XVII века. Толстый, откованный на восемь граней ствол покоится в березовой, почерневшей от времени ложе. Дерево тщательно обстругано, по прикладу вырезан орнамент. Внутри приклада сделаны два углубления с крышками — одно для запасных кремней, другое для протирочной холстины. Курок кремневого замка похож на гуся с длинной шеей и снабжен большим красивым кольцом, чтобы удобнее было взводить.

Много повидало на своем веку это ружье: смотрело со стен, как горят подожженные воинами Стефана Батория городские посады, заглядывало в лица жестоким наемникам царя Лжедмитрия и било редко, но без промаха.

На полу у меня лежит небольшая корабельная пушечка — фальконет. Такие пушки использовали на речных судах. Любили их люди торговые и разбойные. Сама пушечка мала, а грому, дыму и картечи несет множество и хоть неубойна, но страх наводит. Может, на легкой казачьей лодке «чайке» стояла моя пушечка, двигаясь вместе с грозным Разиным, или помещалась на носу стройной, убранной шелками купеческой галеры, а может, и мужичьему царю Пугачеву досталась при штурме затерянной в оренбургских степях крепости. Кто знает!..

Висит на стене изящный, чудо оружейного искусства, дворянский пистолет. Ствол вызолочен и изрезан тонкой гравировкой. Под стволом надпись: «Александр Шустров. 1752 год. Царствование Елизаветы, дочери Петра Великого». Кто был Александр Шустров? Огромный, румяный, с лихо закрученным усом лейб-кампанец или изнеженный, в завитом напудренном парике и туфельках с красными каблуками вельможа? А скорее всего случилось так: в одну из долгих ненастных ночей собрались офицеры-гвардейцы у одного из своих товарищей, и пошла игра. «Тройка, семерка, туз!» — бледнея, сказал вельможа, хозяин блистающего десятками золотых канделябров дворца. «Дама пик… Ваша карта бита!» — торжественно произнес лейб-кампанец и изящно смахнул в кивер кучу золотых червонцев и пистолет, на который делалась главная ставка. Этой же ночью велел он выбить на стволе свое имя и год. И не расставаясь носил Александр Шустров пистолет всю семилетнюю войну и наверняка солнечной весной 1760 года вошел, гордо неся его за белым офицерским шарфом, в сдавшийся на милость победителя Берлин. «Виват! Виват, Елизавета!» — кричал тогда Шустров, стреляя в воздух из пистолета и несказанно радуясь победе русского войска над непобедимым прежде Фридрихом Прусским.