Читаем Рассказы полностью

— Не должно быть никакой гребанной разницы! Суррогатные матери стоят целое состояние! Кто дал право Глобальной Страховой компании использовать мое тело бесплатно?

— А! В вашем полисе есть такой пункт… — Она нажала несколько кнопок на своём компьютере и прочитала с экрана, — …ни в коей мере не девальвируя участия соподписанта в качестве сиделки, он или она настоящим отказывается от всех прав на получение вознаграждения за любые оказанные услуги такого рода; кроме того во всех расчётах в соответствии с параграфом 97(б)…

— Я думала, это означает, что никому из нас не заплатят за услуги сиделки, если другой пролежит день в постели с гриппом.

— Боюсь смысл здесь гораздо шире. Повторяю, они не имеют права заставлять вас что-либо делать, но они и совсем не обязаны оплачивать суррогатную мать. При расчёте самого дешёвого способа сохранять вашего мужа живым, именно это положение обеспечивает им дешевизну, если вы решите поддерживать его жизнь.

— Таким образом, в конечном счете, всё дело в бухгалтерском учёте?

— Точно.

Мгновение я даже не могла и придумать, что сказать. Я знала, что меня обманули, но у меня, казалось, закончились способы ясно сформулировать этот факт. Потом до меня, наконец, дошло задать самый очевидный вопрос из всех.

— Предположим, что все было наоборот. Предположим, что я была на этом поезде, вместо Криса. Будут ли они оплачивать за суррогатную мать тогда, или они бы ожидали, что он будет носить мой мозг внутри себя в течение двух лет?

Адвокат с непроницаемым лицом сказала:

— Я действительно не хотела бы гадать об этом.

* * *

Крис был местами перевязан, но большая часть его тела была покрыта несметным числом маленьких машин, впившихся в его кожу, как полезные паразиты, кормивших его, окислявших и очищавших его кровь, впрыскивающих лекарства, возможно даже восстанавливавших сломанные кости и поврежденные ткани, но лишь ради предотвращения дальнейшего ухудшения. Я видела часть его лица, включая одну зашитую глазницу, и участки повреждённой кожи. Его правая рука была совершенно обнажена; с него сняли обручальное кольцо. Обе ноги были ампутированы чуть ниже бедер.

Я не могла подойти слишком близко; он был заключен в стерильной пластмассовой палатке, площадью примерно в пять квадратных метров, своего рода в комнате внутри комнаты. В одном углу стояла неподвижная, но бдительная медсестра, хотя я не могла вообразить себе обстоятельства, когда её вмешательство будет иметь больше пользы, чем от тех маленьких роботов, которые уже были на месте.

Посещение его было, конечно, абсурдом. Он был в глубокой коме, даже не во сне; я не могла оказать ему никакой помощи. Тем не менее я просиживала там часами, как будто мне нужно было постоянно напоминать, что его телу был нанесён ущерб, несовместимый с жизнью, что он действительно нуждался в моей помощи, иначе он не выживет.

Иногда моя неуверенность казалась мне столь отвратительной, что я не могла поверить, что ещё не подписала нужные документы, чтобы приступить к предварительному лечению. Его жизнь была под угрозой! Как я могла думать дважды? Как я могла быть столь эгоистичной? И ещё, это чувство вины злило и возмущало меня, как и всё остальное: принуждение, которое не было вполне принуждением, сексуальная политика, которой я не могла заставить себя противостоять.

Отказаться, позволить ему умереть было немыслимым. И ещё… смогла бы я носить в себе мозг совершенно незнакомого человека?

Нет. Позволить незнакомцу умереть совсем не было немыслимым. Сделала бы я это для случайного знакомого? Нет. А для близкого друга? Для некоторых, возможно, но не для всех.

Так, насколько я его люблю? Достаточно?

Конечно!

Почему конечно?

Дело в… преданности? Это было не то слово; оно слишком попахивало какими-то неписаными договорными обязательствами, каким-то понятием долга, таким же пагубным и глупым, как патриотизм. Короче, долг идёт на хрен, он здесь ни при чём.

Почему тогда? Почему он особенный? Что его отличает от ближайшего друга?

У меня нет ответа, нет правильных слов, а просто порыв эмоций, заряженных образом Криса. Поэтому я сказала себе: «Теперь не время анализировать, препарировать его. Мне не нужен ответ, я знаю, что я чувствую.»

Мне была невыносима я сама за то, что я, хоть и теоретически, рассматривала возможность дать ему умереть, и невыносим тот факт, что меня принуждали к выполнению чего-то с моим организмом, чего я не хотела делать. Лучшее решение, конечно, состояло бы в том, чтобы не делать ни того, ни другого, но чего мне ждать? Богатого благодетеля, который выйдет из-за занавеса и решит вопрос?