Почему тогда только на неделю? Почему не месяц или год? Потому что жемчужина не может остаться без синхронизации так долго — не из-за изъяна, но именно по той причине, что её стоит использовать в первую очередь. Жемчужина бессмертна. Мозг ветшает. Имитация мозга жемчужиной не учитывает сознательно то, что погибают реальные нейроны. Без учителя, по сути делающего идентичное ухудшение жемчужины, небольшие расхождения должны в конечном счете возникнуть. Разница в доли секунды в реагировании на раздражитель достаточна, чтобы вызвать подозрения, и так как я слишком хорошо знаю, с этого момента процесс расхождения необратим.

Без сомнения, команда нейрологов-новаторов сидела сгрудившись вокруг экрана компьютера пятьдесят лет назад и размышляла о графике вероятности такого радикального расхождения в зависимости от времени. Как они выбрали одну неделю? Какая вероятность была бы приемлемой? В одну десятую процента? В одну сотую? В одну тысячную? Однако для безопасности они решили, хотя трудно представить их выбирающих достаточно низкое значение, чтобы сделать явление редким в мировом масштабе, иначе четверть миллиона человек переключались бы каждый день.

В любой подобной больнице это могло бы произойти только один раз в десятилетие, или один раз за век, но каждое учреждение должно по-прежнему иметь политику для решения такой ситуации.

Какой выбор они сделают?

Они могли выполнить свои договорные обязательства и включить учителя снова, стерев их удовлетворенного клиента, и дать травмированному органическому мозгу шанс поразглагольствовать о его мучениях в СМИ и перед юристами.

Или, они могли бы незаметно стереть компьютерные данные расхождений, и спокойно убрать единственного свидетеля.

* * *

Так вот, это она. Вечность.

Мне будут нужны пересадки раз в пятьдесят или шестьдесят лет и в конечном счете совершенно новое тело, но та перспектива не должна волновать меня — я не могу умереть на операционном столе. Приблизительно через тысячу лет, мне будут нужны дополнительные аппаратные средства, чтобы справиться с моими требованиями по хранению памяти, но я уверен, что процесс пройдет без осложнений. На масштабе времени в миллионы лет структура жемчужины подвергнется повреждениям от космического излучения, но безошибочная запись на новый кристалл через регулярные промежутки времени решит и эту проблему.

В теории, по крайней мере, мне теперь гарантировано или место в Большом Сжатии или участие в тепловой смерти вселенной.

Я бросил Кэти, конечно. Я мог бы научиться любить её, но она раздражала меня, и я устал притворяться.

Что касается человека, который утверждал, что любил её — человека, который провел прошлую неделю своей жизни, беспомощный, в ужасе, задыхаясь от осознания скорой смерти — я ещё не могу решить, что я чувствую. Я должен был сочувствовать — учитывая, что меня когда-то ожидала та же участь — и всё равно он был нереален для меня. Я знаю, что мой мозг был смоделирован по его образцу — дав ему своего рода причинную первичность — но несмотря на это, я думаю о нём теперь как о бледной, иллюзорной тени.

После всего этого у меня нет возможности узнать, сопоставимы ли его чувство себя, его глубокая внутренняя жизнь, его опыт с моими.

Ев'Гений

— Я гарантирую вам. Я могу сделать вашего ребенка гением.

Сэм Кук (бакалавр медицинских наук, магистр, доктор медицины, член Королевской австралийской коллегии врачей, доктор делового администрирования) перевел крайне уверенный взгляд с Анжелы на Билла, потом снова на Анжелу, как будто призывая возразить ему.

Наконец, Анжела откашлялась.

— Как? — спросила она.

Кук полез в ящик стола и вытащил маленький фрагмент человеческого мозга, помещённый между слоями плексигласа.

— Вы знаете кому это принадлежало? Угадайте с трёх раз.

Билл внезапно почувствовал тошноту. Ему не нужно было трёх раз, но он не открывал рта. Анжела покачала головой и нетерпеливо сказала:

— Понятия не имею.

— Выдающийся, величайший аналитический ум двадцатого столетия.

Билл наклонился вперёд и спросил, потрясённый, но заинтересованный:

— К-как вы это сделали?

— Как я его добыл? Ну, предприимчивый парень, делавший вскрытие, ещё в тысяча девятьсот пятьдесят пятом, взял этот мозг, как сувенир, перед кремацией. Естественно, разные группы засыпали его просьбами о частях мозга для изучения, поэтому, спустя годы, мозг был разделён и разбросан по всему миру. В какой-то момент, списки владельцев пропали, так что большая часть фрагментов, фактически, исчезла. Однако, некоторые образцы несколько лет назад выставлялись на аукционе в Хьюстоне, вместе с тремя бедренными костями Элвиса Пресли. Думаю, кто-то распродавал свою коллекцию. Естественно, мы здесь, в «Человеческом Потенциале», сделали ставку на лучший фрагмент мозга. Полмиллиона долларов США. Не могу припомнить, сколько вышло за грамм, но это стоило каждого цента. Потому, что мы знаем тайну. Глиальные клетки.

— Г-г г-г?