Никто не знал, что Хромой сказал Лилли-младшему в кабинете – в кабинете за закрытыми дверями, – но, по словам мастера Жун, отец до самой смерти никому не позволял об этом допытываться, сердился на тех, кто решался спросить, говорил: есть вещи, о которых лучше молчать, развяжешь язык – навлечешь беду. Одно было очевидно и не подлежало сомнению: как бы твердо Лилли-младший ни стоял прежде на своем, во время той тайной беседы Хромой перевернул все его убеждения. Разговор длился всего полчаса с небольшим, и когда он закончился, Лилли-младший попросил супругу собрать для Цзиньчжэня вещи в дорогу.

Что и говорить – в тот день загадочность Хромого достигла наивысшей степени. Та же таинственность впоследствии окутала и Цзиньчжэня.

3

Таинственность эта проявилась еще в тот день, когда состоялся разговор Хромого и Лилли-младшего в кабинете. После обеда Хромой заехал за Цзиньчжэнем на джипе и куда-то его увез до вечера. Когда он привез его домой, в глазах Цзиньчжэня уже светилась тайна, и, несмотря на вопросительные взгляды домашних, он долго молчал; таинственность перешла и на его поведение, словно поездка с Хромым отдалила его от родных. Наконец, после расспросов Лилли-младшего (которого Цзиньчжэнь по-прежнему называл «господином ректором»), он тяжело вздохнул и неуверенно проговорил:

– Господин ректор, мне кажется, вы отправили меня туда, где мне не место.

Его слова, негромкие, но веские, обескуражили всех, Лилли-младший, мать, мастер Жун не нашлись с ответом.

– Что случилось? – спросил Лилли-младший.

– Не знаю, что сказать. Все, что я хотел бы рассказать вам, рассказывать запрещено.

Три пары встревоженных глаз так и впились в него.

– Раз тебе там не место, оставайся дома, – вмешалась мать, – можно подумать, ты обязан их слушаться!

– То-то и оно, что обязан, – сказал Цзиньчжэнь.

– Это что за новости? Он, – кивок в сторону Лилли-младшего, – это он, а ты это ты, то, что он согласился, еще не значит, что ты должен идти у него на поводу. Вот что, ты лучше меня послушай, решай сам: хочешь ехать – поезжай, не хочешь – оставайся, я сама с ними потолкую.

– Так не получится, – сказал Цзиньчжэнь.

– Почему не получится?

– Те, кого они выбирают, не имеют права отказаться.

– Что это за люди? – спросила мать. – У кого столько власти?

– Не могу сказать.

– Даже мне?

– Никому не могу, я уже дал клятву…

Лилли-младший вдруг хлопнул в ладони, встал, произнес твердо:

– Тогда не надо ничего говорить. Лучше скажи, когда за тобой приедут? Уже решили? Мы поможем тебе собраться.

– Я должен уехать до рассвета, – сказал Цзиньчжэнь.

Ту ночь домашние провели без сна, готовили Цзиньчжэня к отъезду. К четырем утра упаковали самые крупные вещи – книги, зимнюю одежду связали и погрузили в две картонные коробки. Осталась разная мелочовка; Цзиньчжэнь с Лилли-младшим твердили, что всю бытовую утварь можно будет купить на месте, а потому нет нужны брать ее с собой, но женщины словно не могли удержаться, бегали вверх-вниз по лестнице, выдумывая, что бы еще добавить: то радиоприемник положат, то сигареты, то чай, то лекарства – так, проворно и вместе тем вдумчиво, заботливо был собран полный чемодан. К пяти часам, когда все спустились вниз, мать так себя извела, что была уже не в силах готовить Цзиньчжэню завтрак, пришлось поручить это дочери. Впрочем, сама она тоже осталась на кухне и поминутно диктовала мастеру Жун, что и как делать. Не потому, что та не умела стряпать, просто завтрак был необычный – они провожали Цзиньчжэня в дорогу. Для такой трапезы, считала мать, имелись свои, особые правила, их было по меньшей мере четыре:

• Основным блюдом непременно должна быть лапша, символ долгой, мирной жизни;

• причем лапша непременно из гречневой муки: такая лапша более упругая, гибкая – человеку на чужбине приходится приноравливаться, проявлять гибкость;

• из приправ непременно нужно добавить уксус, жгучий перец и грецкие орехи. Уксус кислый, перец острый, грецкий орех горький – пусть всю кислятину, остроту, горечь человек оставит дома, а в путь с собой возьмет только сладость[30];

• много лапши готовить не стоило, ведь Цзиньчжэню непременно полагалось съесть все до последнего кусочка, выпить бульон до последней капли, чтобы все его дела завершались успешно.

Это была не просто лапша, это было само сердце пожилой женщины с его добрыми напутствиями и надеждами.