Читаем Распутин полностью

- Черт его знает, понять не могу, что со мною делается!.. - как-то в хорошую минуту сказал Евдоким Яковлевич Евгению Ивановичу. - Останешься один, пораздумаешь и видишь, что дела наши табак, что единственное, что мы умеем, это говорить, что народ наш как строительный материал ни к черту не годится, что, словом, толков больших ожидать не приходится, а как только выйдешь на люди, услышишь одного соловья, другого, все точно в тебе перерождается, и вот и сам закусил удила и понес, и понес, и понес... Что это за притча такая? Ну точно вот зараза какая... Ведь отлично знаешь, что он, каналья, врет, а заражаешься, и врешь и сам во всю головушку, и лжи своей - пока врешь - веришь...

- Это всегда бывает в моменты так называемого общественного подъема, - сказал Евгений Иванович. - Припомните первые дни войны. Разве тогда врали меньше?.. Куда это вы направляетесь?

- В земство... - отвечал Евдоким Яковлевич, которого уже кто-то как-то выбрал членом новой демократической управы. - Такие у нас вещи теперь в земстве творятся, волос дыбом становится...

- Кто же это так отличается?

- Конечно, меньший брат!.. - усмехнулся Евдоким Яковлевич. - Ведь мы, управцы, учителя, инженеры, теперь последняя спица в колеснице - всем делом заправляют, в сущности, сторожа, сиделки, фельдшера, конюхи... А Митька Зорин поддает им в своем «Набате» жара... Ну, я бегу... Приходите на заседание послушать. Очень назидательно...

И он унесся.

В заплеванном, душном от махорки зале заседаний нового демократического земства - его перенесли в лучшую залу дворянского собрания - стоял чад и гвалт, как в извозчичьем трактире. Воняло потом, махоркой и самогоном. С переполненных уличной толпой хор уныло свешивались красные флаги. Портреты царей были вынесены на чердак, и на их местах резко выделялись на стенах белые квадраты. На председательском месте молодецким жестом расправлял свои пышные собольи бакенбарды Ленька Громобоев. Сергей Терентьевич, избранный волостным гласным, уныло потупившись, сидел около него. Тяжелый большой Эдуард Эдуардович, блестя золотыми очками и иногда оглядывая аудиторию своим бодающим жестом, громко и твердо читал доклад о состоянии больничного дела в губернии:

- С началом революции низший персонал больниц наших начал везде и всюду устраивать больничные советы. Выборы были организованы так: от высшего служебного персонала - три представителя, от среднего и низшего - шесть представителей и от дворников, прачек, кочегаров и сторожей - двенадцать. Таким образом, управление хотя бы нашей громадной городской больницей фактически находится в руках сиделок, прачек и истопников. Распоряжения мои как старшего врача игнорируются. Требования врачей даже в смысле отпуска больным нужных лекарств и ухода не исполняются. Сиделки и истопники выгнали из больницы очень опытного женщину врача, которая пользовалась среди больных большими симпатиями. Они же по своему усмотрению разрешают или не допускают производство хирургических операций. Палаты отапливаются или не отапливаются опять-таки по их усмотрению. Больные страдают от холода невероятно. Было несколько случаев оставления тяжелобольных без пищи по несколько дней - о лекарствах я уже и не говорю! Были случаи обваривания больных в ваннах по недосмотру... Отпускаемые из больничной аптеки лекарства воруются и распродаются. Инвентарь разворован: белье, подушки, одеяла возами вывозятся на базар и там продаются... На хорах раздался веселый смех, и чей-то голос крикнул:

- Знай наших, немчура!

Эдуард Эдуардович спокойно, точно бодаясь, посмотрел на голос и так же твердо и уверенно продолжал:

- Медицинский персонал безропотно продолжает свою работу, довольствуясь очень скромным жалованием, ассигнованным земством, хотя и приходится терпеть жестокие лишения. Сиделки, прачки, истопники и рабочие при больничной пекарне получают в несколько раз больше врачей и предъявляют все новые и новые требования. Последнее требование - добавочное жалование по случаю дороговизны квартир и припасов - в особенности поражает своей дерзостью, так как весь этот персонал имеет, разумеется, при больнице даровые квартиры и полное довольствие...

- Ага! Не ндравится баржуазам! - весело крикнули с хор. Засмеялись...

- Нечто совершенно невообразимое творится в отделении душевнобольных женщин... - продолжал Эдуард Эдуардович. - К больничным сиделкам и прачкам по вечерам приходят их приятели из солдат местного гарнизона. Идет повальное пьянство. Сиделки впускают ночью пьяных солдат в помещение душевнобольных женщин, где творятся гнуснейшие насилия...

По хорам опять пробежал смех.

- Попытки прекратить издевательства над больными женщинами встречают яростный отпор со стороны низшего персонала больницы... - продолжал спокойно Эдуард Эдуардович. - Попытки удаления наиболее недостойных из этих служителей не приводят ни к чему. Служащие приспособили к паровой машине особый гудок, и при появлении в больнице