Читаем Распутин полностью

Я устала, устала... Хочется покоя, самого простого покоя, хочется убежать отсюда, от этой крови, грязи, вшей, стонов, хочется чистоты, хорошей книжки, обыкновенных, невоспаленных людей, у которых этой Weibweltschmerz не слышно - потому, может быть, что женщина там доступна, что она рядом. Вероятно, все одинаковы - здесь только эти плотоядные инстинкты заметнее, откровеннее... Устала, устала...

16 янв. - Опять все о том же. Голодные турчанки установили таксу для солдат: кусок сахара или хлеба за ночь. А в газетах - сейчас Поля вслух читала - исступленные вопли: немцы во Франции из пушек какую- то колокольню сломали!

З февр. -Первые робкие улыбки весны: тепло пригревает солнышко, в теплых долинах расцвели уже миндаль и персики, за лазаретом под большими орехами на пригреве - милые фиалки... Я измучена. И странные мысли роятся иногда у меня в голове теперь и томят душу. В нормальной жизни ужасные мысли, но здесь все, все ненормально. Я - сестра милосердия. Вокруг - мученики, обреченные на страдание и смерть. Я не боюсь ни тифа, ни оспы, ни шальной пули. Я знаю о той муке, которая палит этих обреченных. Почему бы не пойти до конца, почему бы не отдать им, этим обреченным, из милосердия свое тело? Милосердие, так уж до конца. Пусть среди мук перед смертью они на мгновение прильнут к видно необходимому им кубку забвения, ласки, блаженства... Пусть утолят боль свою.

Сестры пользуются часто в этом отношении дурной славой. Я знаю, есть авантюристки, простые искательницы приключений, но есть и другие. Я понимаю их до дна. Это - жалость. Это какие-то, пусть не сознательные, интуитивные, добровольные Матери Скорбящие, отбывающие повинность войны этим, сораспинающие себя с воинами на кресте войны...»

Дальше шла страница, у которой верхние строчки были наспех оторваны неровно, а дальше шло:

«... закрыв лицо руками, плакала, а он - такой нежный весь, белокурый, пахнущий весной, с едва опушившимися румяными щеками - целовал мои руки, и смотрел на меня и благодарно, и виновато какими-то собачьими глазами, и говорил, как в бреду, бессвязные слова, и никак не мог уйти... А ночью принесли его на пункт - над правым глазом черная дырка от турецкой пули. И стройные ноги с синими лампасами подогнуты, как у засыпающего ребенка. И тихое, тихое лицо...»

Пропуск в несколько страниц, а затем в начале очередной страницы вымарано чернилами несколько строчек.

«...Целовал меня всю с головы до ног, как исступленный, как бешеный... Но - принял, как должное, а потом шутил, смеялся и хотел ночью прийти опять. От меня и теперь пахнет его крепким табаком...