Читаем Расплата полностью

Родные, милые глаза! Обожгли тоской и скрылись. А из-под колес уже уходили кривушинские пыльные колдобины...

4

Давно уже не разговаривал Ефим с Василием откровенно - с тех самых пор, как связался тот с Макаровой дочкой, хотя видит, что прошла дурь раскаивается человек.

Дальняя дорога настраивает на говорливость. И Ефим начинает осторожно, с заходом, - обращается с вопросом к Корноухому.

- И чего ты все в сбочь лезешь, каналья? Плохо те по большаку-то! Ну, пошел! - Он чмокает губами, дергает вожжу, направляя Корноухого на колею, и продолжает: - Оно, конешное дело, и нас порой вкривь заносит. Это уже совсем прозрачный намек, и Ефим косит глазом на зятя.

Василий смотрит вперед - будто не слышит.

- Мне вчерась Авдотьин брательник рассказал, как продотрядчик у него прямо по снопам разверстку делал. Разве это не вкривь? Снопы-то - это, как мой отец говаривал, еще солома, а не зерно. Скоко того зерна вымолотится - неизвестно, а он уже высчитал!

- Не может быть! - заговорил Василий. - Это какой-то дурак властью балуется. Губпродком установил норму: оставлять на едока двенадцать пудов зерна и пуд крупы. За пуд крупы - полтора пуда зерна или семь пудов картошки...

- Э-э, милый, скоко их еще на свете, дураков-то! Сразу не разберешься: на вид важный - давай пихай его во властя. Ан не впрок дураку власть, портит его в отделку. Когда теперь еще Калинин в Тамбов приедет! А местные творят по своему разумению... Хорошо, коль есть оно, разумение-то. Вот теперь возьми, как в солдаты берут. Кто сидит в военкомате, не знаю, только глядь - оба сына Бирюковы с ослобождением, а Митрошку зимой забрали от больного отца. Какая же это справедливость?

Василий промолчал.

- Андрей, он зазнаваться стал, - продолжал Ефим. - В твою саманку, говорит, лошадей поставим... Это тех, что для конницы купили... Тебе, говорит, советская власть дала барскую фатеру. Что ж, что дала, а вдруг енаралы нажмут и коммунию разгонят - куда мне с псарней своей деваться? Под кусты? Это дело не шутейное. Что ж я, на конском помете жить тогда буду?

- Не разгонят, батя, - убежденно сказал Василий, хлопнув Ефима по плечу. - Постоим за коммуну насмерть!

- А зачем же тебя от нас берут, коль дело твердое? - сощурился Ефим, взглянув в глаза зятю. - Ты начинал дело, так и продолжай.

- Командиры нужны фронту, - уклончиво ответил Василий, - а Андрей хозяйство знает. Ты бы и то справился - дело-то налажено.

Ефим от такой похвалы чуть не поперхнулся. Дернул вожжи и захихикал:

- Скажешь тоже... Максимка Хворов вчерась ко мне приставал... ты, говорит, сочинителем сделаться могешь. У тебя, говорит, в разговоре все складно.

- Где ты его видел?

- Да он в коммуну заходил. Ты в поле был. Ну я ему все показал, растолковал... не без прибаутки, конешное дело. Он и говорит: учись, говорит, грамоте, Юшка. А я ему: какой я тебе Юшка? Я Ефим Петров теперь! Так ошпарил, что прощения зачал просить. И свое заладил: учись читать-писать, не поздно, говорит. В городе все учатся. Попробуй, говорит, складные частушки про жизнь придумывать. Это, говорю, можно и без грамоты.

- А что, папаша, ты и взаправду смог бы сочинять... Попробуй! Говорят, за это даже деньги платят.

- Да ну? Едрена копоть! Это я, пожалуй, в Андреев ликбез пойду.

- А что Максим говорил про меня?

- Еще раз приедет. Посоветоваться с тобой хочет. Это он к родным повидаться приезжал. Обещал мне стишки какого-то Бедного Демьяна привезти. Вишь, бедные-то в люди выходить зачали... Мой Панька в какой-то молодой союз поступает, будет вроде как ты - партейный... И я, как у Андрея научусь свою роспись ставить, тоже в партию запишусь. Только вот как с богом быть? Я вить верую... Нельзя с этим? А?

- Коммунист не должен верить в бога, - ответил Василий.

- А может, вера-то моя не помешает? А? Я вить только вечерами кщусь-то, а в потемках кто заметит?

- Нельзя, батя, и нашим и вашим. К одному берегу прибиваться надо.

- Оно страшновато, Васятка, сразу-то отказываться от бога. Был, а то сразу - нет! И так подумаешь: помощи он нашему брату не дает. Видно, деваться некуда... брошу и перед сном кститься.

- Правильно, папаша, нам теперь сворачивать с большака некуда. Василий сказал это так, будто отвечал на его намек.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Митрофан услышал над собой разговор и с трудом открыл глаза.

- В спину стреляли, - сказал кто-то.

Худое, чисто выбритое лицо склонилось над Митрофаном.

- Дезертир я... - полубессознательно повторил он слова, которые твердил казакам.

- Постой, постой, - заговорил очень знакомым голосом бритый, - да ты не Митрофан ли Ловцов?

- Митрофан... а ты кто?

- Не угадываешь? Это хорошо! - Бритый оскалился, изображая улыбку, и Митрофан заметил на правой стороне его носа бородавку. Какое-то воспоминание шевельнулось в мозгу.

- Сидора Гривцова помнишь?

- Дядя Сидор! - Митрофан хотел было подняться, но застонал и расслаб.

- Лежи, мы тебя сейчас в повозку уложим. Настелил, что ли, Ванька?

- Господи, да не во сне ли... ведь ты, дядя Сидор, покойник, - едва слышно проговорил Митрофан, неотрывно следя за бритым худым лицом. - Тебя ведь убили. Где же твои усы-то?