Читаем Ракетный гром полностью

— Да ты что, Вася! — крикнул он. — Товарищ Малко — золото! Он со штабной работы на взвод пошел! — И погодя немного начал сокрушаться о том, что всю жизнь его. Цыганка, понимают не так. Он стремится к лучшему, а получается «не кругло, наперекосяк». И рассказал случай, как подсунул ночью ребятам под одеяло обмундирование, чтобы оделись заранее, потому что знал: намечается тревога.

— Наш взвод раньше всех прибыл в артиллерийский парк. Потом сам же командир взвода лейтенант Узлов по загривку мне: нарушил внутренний распорядок.

Цыганок заметил глубокий овраг, рванул рычаг, дал левый поворот. Теперь вездеход пылил по дороге. Вести машину стало легче. И оттого, что было легко управлять, Цыганок пришел в ярость:

— Как дети, катаемся по полю! Ветерком обдувает. Разве это поиск!

Малко приказал остановить вездеход. Солдаты снова ушли осматривать местность, рассыпавшись в разные стороны. Ушел и сержант Добрыйдень. Цыганок опять остался вдвоем с Малко. Он проверил тормоза, измерил горючее: бензину было много. Но от этого Цыганку не стало легче: ему казалось, если он пойдет искать — обязательно обнаружит командира. Малко смотрел в бинокль, тревожился не меньше, чем Цыганок.

— Заводи машину! - крикнул Малко и вскочил в кабину. — Поехали! Увеличь скорость. Вот так и держи... Теперь вправо. Хорошо! Левый поворот. Отлично! Теперь к той высотке. Понимаешь, товарищ Цыганок, смотрю в бинокль, вижу: идет он. Протру глаза — нет, показалось. Понимаешь... всякие мысли приходят.

Вернулись на место, где высадили солдат. Малко вытер платком лицо, сказал:

— И все же будем искать, будем!

Подошел сержант со своей группой, сели в кузов. Снова вездеход тронулся: то в одном, то в другом месте степи вырастало хвостатое облако пыли. Вспыхнет и уляжется на разогретую землю.

Бинокль переходил из рук в руки. У Малко устали глаза, покраснели, и он уже не доверял своему зрению, сипло произносил:

— Вы сами, сами, у меня туман в глазах.

Михаил Сергеевич Водолазов настороженно следил за водителем: порой казалось, парень вот-вот рванет баранку и видавший виды «газик» перевернется на крутом повороте. Но Савушка, кряхтя и покусывая нижнюю губу, вел машину сносно. На минуту в душе Водолазова возникло теплое, щекочущее удовлетворение: не кто иной, а он сам обучил Савушку шоферскому делу. «Повозился, однако, не зря, водит машину». И невольно вспомнил доктора Дроздова Владимира Ивановича, который много труда вложил, чтобы вылечить Савушку. Дроздов уволился из армии, но остался жить в Нагорном, пишет научный труд о долгожителях.

Они ехали в дальнюю бригаду, на целинный участок; хотя эта земля уже распахивается и засевается не первый год, по старой привычке в колхозе ее зовут целиной. То были последние гектары посева, на других местах уже глянули из-под земли первые всходы, а некоторые колышутся на ветру, да только не радуют глаз...

— Марно сегодня, — вздохнул Савушка, — марно, товарищ полковник.

— Смотреть на дорогу, — предупредил Водолазов. К нему опять вернулась настороженность: дороги как таковой уже не было, под машину бросались лишь продолговатые плешинки, остатки прежней грунтовки. Савушка, словно почувствовав настроение Водолазова, сбавил скорость. Водолазов высунул голову, ожидая, когда машина поравняется с курганом, чтобы еще разок взглянуть на этот странный холм.

— Остановись, Савушка. — И сошел на горячую землю.

Курган был густо покрыт диким терном, кустами огнистого шиповника, серыми сухими будыльями.

Водолазов нашел стежку, ведущую на голую маковку, нырнул в заросли. Тропка, изгибаясь и протискиваясь сквозь сплетения колючих веток, вывела на вершину, откуда виднелась вся округа. Подъем Водолазову дался с трудом: с бровей, темных и густых, капал соленый и тепловатый, как парное молоко, пот, катился по бритым щекам, попадал в иссушенные зноем уголки рта. Он вытер клетчатым платком лицо и жадным взором окинул даль. Мглистое небо, дымчатая корона солнца, жаркого и круглого, заставили его вздрогнуть. Это были признаки надвигающейся беды — черной бури.

Хотя она, эта буря, судя по признакам, была еще далеко, может быть, в трехстах— четырехстах километрах. Водолазов в мыслях отчетливо представил, как упругий жаркий ветер где-то там, за сотни километров, налетел на иссушенные от бестравия земли, поднял в воздух тонны серой, сухой, как порох, пыли и несет сюда, на поля колхоза. Потом черные бури поразбойничают дня три-четыре и, обессилев, утихнут где-то. Небо вновь обретет свои краски, и, возможно, набегут облака, загрохочет гром, и, если дождь досыта напоит посевы, тогда к растениям вновь вернутся силы, а если влага не достигнет корней, осевшая пыль превратится в панцирь и жестоко, безжалостно погубит неокрепшие всходы хлебов...

Вернулся в машину, продолжая рассуждать: «Как же так? Это несправедливо, сколько сил затратили, а стихия одним разом все перечеркнет... И ничего тут не поделаешь. Стараемся, пашем по всем правилам агрономии, удобряем... Сколько труда, сколько сил... Неужели и впрямь человек бессилен что-либо сделать?»