Читаем Райцентр полностью

Задохнулся, всхрапнул, повалился лицом в мокрые листья, мимо брезента. Затих. Вспомнил, как выскочил на эту пасеку и как в детстве, когда воровал спрятанные мамой конфеты, захотелось, подкосило желание: хочу меду, много меду! С голодухи жрал вместе с деткой, с воском, никогда не имея дела с пчелами, разворотил улей, бросал рамки налево и направо, как медведь, и убегал потом сюда, зарывался в листья, хлопая себя по бокам, по ногам, потому что пчелы влезали в штаны, лезли снизу по ногам, жужжали и кусали, кусали… Поел медку.

Наказание, возмездие за то, что в детстве был сладкоежкой, наизусть знал и до сих пор помнил все сорта конфет, цены и где они прятались. Обыкновенные «подушечки», «горошек» мать прятала всегда за банками с мукой и фасолью, в ничем не примечательном пакетике. «Раковую шейку» найти было сложнее. Здесь уже существовал азарт, подключалась смекалка. Он знал, что мать обязательно с каждой получки, а тем более к праздникам покупала. Но где все лежит? Это была их своеобразная игра, поиск «Пастилы в шоколаде», «Кис-кис», «Золотого ключика». Мать обычно стояла рядом и смеялась от души, если он не мог найти… Он и без нее искал, подолгу лазал среди старой одежды в кладовке, рылся в старой обуви, в шкафах с крупой, посудой и обязательно натыкался где-нибудь в трельяже, в самом неподходящем месте у всех на глазах. Высшим классом и в то же время недопустимым считалось найти, разыскать шоколадные конфеты, и, если он находил и съедал конфеты, на которых медведи карабкались на бревно, верблюды шли караваном за горизонт, — это был для него праздник! А уже потом воровато ел, стоя у окна, ожидая, когда она пойдет с работы, чтобы не застукала.

Игра эта у них кончилась, когда мать в очередной раз в поисках места для конфет наткнулась на тряпку, в которой лежали замызганные женские часики, пара колец с вывороченными камнями и порнографические карты. С той самой секунды игра прекратилась и детство отлетело в небытие. Навсегда. Это уже потом, той июльской ночью, под звездами величиной с кулак, с дружками на перекрестке разбили фонарь, выдавили в темноте фанерную стенку киоска и взяли-то… Вино, шоколад, какие-то заколки для девчат. Но убегали потом, как в кино, врали на суде, выгораживая друг друга… И родители плакали, девочки плакали. Навзрыд. Они понимали, девочки, что рушились не только судьбы мальчиков, но и их судьбы, девочек. Да так, собственно, оно и получилось. Групповое ограбление.

Давно это было. И было ли? Все после в той жизни было нереальным, на другой стороне реки. В реальной — зона, нары, работа. После работы машина с сеткой со всех сторон — зона, столовая, нары. Садился, выходил, опять садился… Но всегда помнил, что у него есть мама, которая живет где-то далеко-далеко. А если есть мама — есть память, все связанное с тем, что было до… До того, как он побежал. А если есть память — есть человек. Но она этой зимой взяла и умерла, и ниточка оборвалась. И он побежал. Зачем? Ведь осталось-то всего ничего. Был бы «химиком», завел бы семью… Сломался. Не сдюжил. Дешевка.

Боль в животе прошла. Сел, опять прислушиваясь к странному гулу. Ни на что не похожему гулу, особенному, до этого не слышанному никогда. Сидел, поводя головой, ничего не понимая. Смотрел на улетевшую далеко птицу и только спустя время понял: таким странным, однообразным, сверлящим звуком гудят пчелы. И тут сразу же увидел, что над ним проходит пчелиная дорога, по которой они густо, пунктирами шныряют взад-вперед, перелетая на другую сторону железной дороги. Он тупо застыл опухшим лицом вверх, к светлеющим небесам, к встающему солнцу. Вконец запутавшийся человек со сломанной ногой, искусанным тщедушным телом, грязно-свербящим, вонючим телом, с душой, избитой в кровь, вдребезги разбитой жизнью… Человек — венец природы — ожидал своего продолжительного, затяжного конца.

Пчелы пролетали над ним, не обращая на него никакого внимания, замечали его в лесопосадке, брали за ориентир, не больше, потому что у них с утра, как только встало солнце и закончился дождь, начинался последний за это лето взяток. Мед, который они спешили принести к себе в ульи, останется с ними и пойдет в зиму. Важный, самый важный мед. Корм для детки, из которой вырастет будущее поколение пчел. Они тщательно, грамм за граммом в каждой пчелке, складывали мед, пыльцу в ячейки, складывали, запечатывали тонкой пленочкой воска и летели опять на добычу, над ним, скрючившимся в лесопосадке, летели на другую сторону железной дороги, туда, где цветущий подсолнух стал выделять нектар. Работали, не забывая оставить у летков на рамках в улье возле матки часовых.