Хозяйка, по всем признакам, жила здесь одна и являла собою — это сразу усек Носов — одну из связей оперативника среди преступного мира. Ей было лет сорок пять, прошлая жизнь и характер читались по внешности: характерные складки на лице, мучнистый цвет его. Бурные юность и молодость, долгие годы скитаний по тюрьмам, лагерям, пересылкам, приверженность к процветующей в местах заключения однополой любви… Наугольных сделал знак, баба метнулась в темную каморку и вынесла оттуда чекушку. Порезала на щербатом столе лук и сало. «Я сейчас… деньги…» — Носов полез в карман, Герка перехватил руку: «Обойдется… и так хороша будет». — «Это почему же?» — «Она спекулянтка, пей, не рассусоливай». Они снова стали пить, закусывали, пачкая руки салом, много курили. Хозяйка смолила дешевые папиросы, сидя поодаль на табуретке, готовая сорваться с нее по любому жесту старшего инспектора. «Я их держу-у… в руках… они у меня волками воют… но не жалуются, не-эт… ве-эрно?.». — «Конечно-конечно! — быстро кивала баба. — Все знают… известно… вы ведь человек! Если за дело — чего обижаться?.». — «А я вам говорю, главная фигура — следователь!» — Носов стучал по столу кулаком. В голове, глазах его все плавало, табуретка со смурной бабой то приближалась, то отскакивала на край избы. Наконец он встал, доплелся, шатаясь, до убогой железной кровати и свалился на нее. Наугольных поднял его за шиворот, встряхнул: «Ты очумел, что ли, Мишка? Ну-ка сваливаем отсюда. Здесь нельзя оставаться… она же изнасилует тебя, эта бандерша. Вставай, вставай!» — «Герка… Герка… я сейчас…» — шарашился Носов.

Страшно матерясь из-за боли в раненном осенью предплечье, Наугольных вытащил следователя из избы, поставил на дорожку. Стукнула сзади запираемая дверь. «У меня ведь баба гуляет, — сказал вдруг оперативник. — Гуляет внаглую, сука. А я не могу ее бросить, потому что тогда она дочку с собой заберет. И плачу, и пью — а что толку?» Носов таращил на него глаза, пытаясь понять, что говорит Герка — но все расплывалось, терялось в предутреннем воздухе, скользило под ногами. Всходило огромное солнце, косматое от метели. «Еще совсем рано, а я уже пьяный, — вязко подумал Михаил. — Надо ехать домой, ну ее к черту, работу…» И они пошли, шатаясь, к далекой светлой улице, где промелькивали трамваи, срывалась с проводов голубая дуга.

Часть четвертая

Молодой начальник участка Петров Валерий Валерьянович уважал дворника Носова за усердие, стремление к порядку на вверенной территории. Хотя в пример другим подчиненным и не ставил, ибо тот частенько предавался алкогольному дурману. Но это ведь можно и не считать особенным грехом, если человек хорошо работает. Валерию Валерьяновичу, который окончил лишь физкультурный техникум, нравилось, что в его подчинении находится столь грамотная личность, да еще по юридической части. И замкнутость Михаила Егоровича тоже импонировала: хотелось рядом чего-то мудрого, обстоятельного — надоели суетливые, вечно кричащие людишки.

Поэтому, когда Носов зашел к нему утром и сел на табурет в углу, Петров настроился на долгий и хороший разговор о том, как обстоятельства руководят порою людьми. Но дворник заговорил о другом, и тема ошеломила начальника.

— Слышь, Валерьяныч: как вы своих сотрудников хороните? Как-то я… мимо выпало…

— Ну, как!.. При мне всего двоих хоронили: тетю Дашу да пенсионера из пятнадцатого дома. А что мы? Венок организуем, матпомощь выпишем, нести поможем… Родственники в основном занимаются. К чему это ты?

— Да все к тому же… Ну я, к примеру, умру — и как это вы себе мыслите? У меня ведь ни семьи, ни сбережений. Все, как говорится, на мне и при мне. Клянусь честью. Ну?

— Что я тебе могу сказать… Ничего, не беспокойся, Михаил Егорович… как-нибудь! Музыки не обещаю, а в остальном уж как-нибудь… профсоюз подключим, с матпомощью чего-нибудь придумаем.