Читаем Раяд полностью

16 марта 1938 года

Уважаемый Евгений Осипович,

сказать, что я в смятении, – значит, ничего не сказать. Вы знаете, с каким нечеловеческим скрипом продвигается работа нашей группы – мне постоянно приходится пробиваться через стены непонимания, преодолевать различные бюрократические препоны, идти на бесконечные компромиссы и выслушивать поучения и нравоучения (первые от самых невежественных, вторые от самых безнравственных людей), но я стискиваю зубы и терплю. Ради того, чтобы не прекращать движения. Semper in motu – всегда в движении. Однако, когда я теряю опытных, умных, образованных и, наконец, просто нужных мне сотрудников, у меня руки опускаются. Я допускаю, что это ошибка, оговор, но слишком часто эти ошибки стали повторяться. Сам иногда не понимаю. Может, и я тоже враг народа? Я, знаете ли, далек от всей этой народовольческой чепухи, согласно которой народ надо оставить в покое, зря его не тревожить и дать ему полную свободу действий. Как только народ сам решит, что ему делать (а решает он все равно, как правило, под влиянием конкретных идей конкретных людей), наступит такой хаос, что святых будем вывозить целыми поездами (и «философскими пароходами»). Значит, не свобода действий ему нужна, а свобода мысли, сознание. Тогда и свобода действий будет пониматься не как анархия и хаос, а как необходимая ответственность. Поэтому и борюсь я вовсе не за абстрактную свободу (под этим кличем люди обычно любят друг друга резать), а за просвещение. Только оно способно привить сознание массам. А сознательная масса – это масса сознательных людей. Большая разница.

Впрочем, черт его знает. Я уже сам не понимаю, за что я борюсь – за историческую правду, за раядов или за своих сотрудников. То, что я рискую жизнью каждый раз, когда вступаю в бумажный бой, пытаясь хоть кого-то спасти от неминуемой гибели, меня уже не пугает. В конце концов, четверых мне удалось отстоять и вернуть к работе, и я уже счастлив. (...)

Знаете, какой-то очередной чиновник от культуры начал упрекать меня в том, что я, дескать, изучая раядов, гоняюсь за привидениями. А я подумал, что действительно гоняюсь за привидениями. Точнее, гоняюсь-то за реальными людьми, но в итоге оказывается, что за привидениями, потому что как только я сажусь за очередное письмо, адресат либо скоропостижно умирает, либо оказывается врагом народа. Очень, знаете ли, неприятное ощущение. Выходит, что со всеми врагами народа незадолго до их смерти или разоблачения я имел самый непосредственный контакт. Так, видимо, себя чувствует разведчик, когда рушится кропотливо выстроенная им агентурная сеть. Вот только боюсь, что в нашей стране любой интеллигентный человек – что-то вроде разведчика в чужой и недружелюбной стране. Правда, в нашем случае не совсем ясно, на какую же страну мы работаем. Выдуманную? Что ж, тогда мы не только гоняемся за привидениями, но и сами ими являемся.

Это письмо я передаю с Володей Рукавишниковым. Сами понимаете, почему.

Преданный Вам

А. Переверзин.