Читаем Радин полностью

В комнате стало тихо. Сквозняк шевелил ставни, на них были вырезаны кленовые листья, грубовато, но узнаваемо. Полуденный свет был таким ярким, что тени от листьев на стене казались синими.

– Лиза?

Она сидела на полу, отвернувшись и обхватив колени руками. Какая маленькая, подумал Радин, и волосы опять в пучок закрутила. Шея торчит из воротника, будто стебелек из луковицы.

– Кого же тогда видели в Коимбре на бегах? – спросила она, не оборачиваясь. – Кого-то похожего?

– Никого не видели. Попутчик это просто придумал. Пока не знаю зачем.

– Кто придумал?

– Человек, которого я встретил в поезде. Долго объяснять. Если коротко, то это была часть легенды, мистификация.

– Дать бы вам по морде, – сказала Лиза, поднимаясь на ноги.

– Тогда Иван был для меня просто именем, я не знал, о ком говорю!

– Вы и сейчас ничего не знаете. Идите домой. – Она направилась к дверям, пнув по дороге сверток с мышиными хвостами. Радин встал, надел мокасины и пошел к выходу.

– Я не смог найти Крамера, думаю, он уехал из страны. – Горло у него саднило, слезы подступили к глазам. – Я тоже уезжаю. Мы можем еще раз увидеться?

– Зачем? – Лиза нетерпеливо переминалась у двери. – Есть еще вопросы?

Радин вышел на площадку, помешкал немного, прочистил горло и спросил:

– Вы не помните, какие были ключи у покойного Понти? Может, с брелоком футбольного клуба? Я нашел такие в квартире аспиранта…

– Да подите вы к черту с вашим аспирантом. – Она не дала ему договорить. – Сволочь он был, этот Крамер.

Радин хотел спросить почему был, но не смог. Дверь захлопнулась. Прижимая руку к горлу, он бегом спустился по лестнице, заставленной сломанными садовыми стульями, остановился у почтовых ящиков, уперся руками в стену и тихо завыл.

Иван

Когда живешь в мире мертвых, быстро понимаешь, что мир надоел богу как плохой театр, где труппа заносчива и бесталанна, а ради нескольких гениев содержать его накладно. Поэтому бог давно сюда не заходит.

Голая Лиза сидела на матрасе, а я лежал на скате крыши, вцепившись в карниз, и думал о том дне, когда приволок от соседки матрас ее матери, кисловато пахнущий смертью. Мы спали на нем четыре года, но запах так и не пропал, хотя я вымыл обивку с мылом несколько раз. Солнце нагрело мне затылок, и карниз был горячим, но меня все равно знобило.

Когда Понти предложил Лизе поработать моделью, я сделал вид, что ушел: хлопнул дверью, бегом спустился вниз, поднялся по пожарной лестнице на крышу и лег у самого края, чтобы видеть нашу комнату, бывший склад канцтоваров, через узоры, вырезанные в ставнях.

Понти вытащил блокнот и стал делать наброски. Лицо у него было такое, будто он видит не то, что видит, а победительную хрустальную грудь нереиды. Человек всю жизнь поливал холсты зеленым и золотым, отрастил седые кудри до плеч, но странным образом стал похож на моего отца, который рано облысел и терпеть не мог концептуального железа. Тот же подбородок долотом, те же зрачки со светлой каймой, будто крылья траурницы. Ну вот зачем это, а?

Тогда я не знал, как все будет, я просто лежал и смотрел на них, не испытывая ни гнева, ни ревности. Я не знал, что больше не люблю свою девушку, не знал, что снова стану играть в покер, не знал, что Голубой Динамит скоро умрет и я не успею его подлечить. Собачье сердце тоже мускул, и он может устать.

Понти чиркал карандашиком, наморщив кожу возле глаз, он тоже многих вещей не знал, в том числе и про собственную смерть. Он не знал про замерзшие розовые кусты у входа в дом, про сомкнутые ряды картин, будто могильные плиты с полустертыми именами. Не знал, что мы с Кристианом будем смеяться над ним, сидя в холодном склепе москательщика. Я бы его пожалел, но там, где я теперь, такого цвета в палитре нет.

Малу

вот индеец говорит, что надо просторно думать, пребывать во всех слоях жизни одновременно, а забывать прошлое, говорит, это дело усталых воинов, которым снятся отрубленные головы! знал бы он, что мне на самом деле снится, отсыпал бы своей шаманской травы задаром

к русскому я пошла в свой единственный выходной, разбила енота-копилку и пошла, выходные стали редкостью, у хозяйки вечно дым коромыслом, битой посуды не сосчитать! денег в еноте было изрядно, но русский все равно губы скривил – я, говорит, уезжаю и гарая вашего искать не намерен, ну, думаю, одно средство осталось, чтобы он спесь свою забыл и за поручение взялся

я ведь когда у тетушки работала, чему только не выучилась, бывало, плачешь, а делаешь, а потом девчонкам расскажешь, а они плечами пожимают, это ты филиппинцев не встречала – когда в кашкайше нефтяной танкер застрял, его с мели сняли и на верфи поставили, а наутро вся команда к нам и пришла!

перед тем как к русскому зайти, я в пекарне на углу сидела, там было тепло, чирикали механические птички, таких мест в городе осталось немного, везде телевизоры орут, то футбол, то война