Читаем Radical War полностью

В главе 2 изложены аналитические инструменты, которые помогут осмыслить изменения, произошедшие благодаря появлению новой экологии войны. В этой главе дается определение того, что мы понимаем под иерархией насилия и участием в войне. Это поможет сориентировать читателей в том, какие последствия Радикальная война несет в себе по трем нашим организационным измерениям: данные, внимание и контроль.

Глава 3 посвящена траекториям движения данных и тому, как данные движутся с разной скоростью в зависимости от информационной среды, в которой они находятся. Мы описываем повествовательные последствия этого по двум основным направлениям. Первая связана с ускорением боевых действий. Вторая связана с тем, как военные бюрократии осмысливают войну. Мы утверждаем, что эти две динамики несовместимы друг с другом и разрушают наше понимание войны.

В главе 4 показано, как эти траектории данных возникают в популярных дискуссиях и формируют их, как они сочетаются и переплетаются с устоявшимися нарративами о войне. Это гарантирует, что память имеет большее значение, чем история. В свою очередь, мы показываем, как схематизация памяти (см. Приложение) определяет способ фиксации внимания.

В главе 5 рассматривается меняющаяся роль цифрового архива (наше определение архива см. в Приложении) как хранилища и средства идентификации цели с помощью анализа данных. Здесь показано, как внимание опосредуется с помощью технологий, которые используются . Это меняет модели идентификации противника: от восприятия врагов с точки зрения их культового статуса к восприятию их через призму архива. В результате появляется бесконечная возможность создавать цели.

Наконец-то, Глава 6 посвящена тому, как работают контроль и влияние в новой экологии войны. Здесь мы рассматриваем пересечение информационных инфраструктур и меняющуюся полезность военной силы. Эти инфраструктуры определяют возможности влияния на принятие решений как для вооруженных сил, так и для тех людей, которым приходится решать, к каким сетям подключаться, даже если они пытаются формировать онлайн-нарративы.

В заключении и эпилоге мы сводим воедино все наши выводы и призываем к дальнейшему взаимодействию с изложенным здесь подходом. В частности, наша цель - расширить современное понимание войны за пределы узкой проблематики, связанной с ИИ, машинным обучением и кибератаками. Для этого мы стимулируем более тесное дисциплинарное взаимодействие между теми, кто работает в области изучения войны, и теми, кто думает о медиаисследованиях. Мы надеемся, что все это поможет нам понять, как мы можем познать войну в современных условиях.

Таким образом, Radical War побуждает нас вновь задуматься о взаимоотношениях между войной и медиа в контексте вычислительных инфраструктур планетарного масштаба XXI века (см. Приложение). Отношения между войной и обществом изменили конфигурацию благодаря умным устройствам. Эти изменения ускоряются благодаря непрерывному процессу информатизации (см. Приложение). Это проявляется в том, как общество и государство взаимодействуют друг с другом, опосредуя наше внимание и бросая вызов давно устоявшимся представлениям о взаимоотношениях между людьми и войной, историей и памятью.

На протяжении последних двух столетий прусский философ войны Карл фон Клаузевиц помогал нам понять, как Французская революция высвободила национальные страсти и произвела революцию в военном деле (Paret 2004). Она не была обусловлена технологиями, а возникла в результате взаимодействия социальных, экономических и политических факторов (Howard 2001). Однако с 2001 года отношения между политическим насилием, обществом и "умными" устройствами изменили наше понимание и смысл войны. В XXI веке смартфон позволяет мобилизовать население, заменяя винтовку в качестве оружия для тех, кто участвует в массовых войнах. Умные устройства, приложения, архивы и алгоритмы отстраняют стороннего наблюдателя от участия в войне. Это разрушает иерархию до такой степени, что мы становимся либо жертвами, либо преступниками. Различия между зрителями и актерами, солдатами и гражданскими, медиа и оружием теряют смысл. В этом контексте триединство Клаузевица - государство, народ и вооруженные силы - становится неактуальным. Клаузевиц не может помочь нам понять, как это произошло. Сегодня мы живем в условиях последствий этой постклаузевицевской эпохи войны, эпохи, которую мы назвали Радикальной войной.

Конечно, существует множество исторических прецедентов, которые предшествовали аргументам, приведенным в этой книге. Однако наши выводы приводят нас к заключению, что нам необходимо переписать то, как мы познаем и понимаем войну. Привычные нам теории войны могут завести нас лишь очень далеко. Мы не утверждаем, что способность государства порождать насилие не важна. Скорее, мы хотим выйти за рамки интерпретаций, ориентированных на государство, и перейти к системе, учитывающей изменившиеся отношения между технологиями, участием и войной.