Все издержки за накопление власти спускаются сверху вниз: их оплачивают не только рабочие, потребители и жертвы загрязнения окружающей среды, но и их супруги, секретарши, и домашняя прислуга. Однако они не могут избежать необходимости принимать решения, основываясь на экономических соображениях, ведь в противном случае они лишатся власти. Возможно, дело тут в силе воли, но только сила воли в данном случае — крайне узкое и ограниченное понятие.

Можно было бы сказать, что капитализм наделяет властью худших, но это будет далеко от сути. Дело не в том, что экономика обогащает наименее достойных людей, а в том, что, несмотря на их личные качества щедрости или скупости, их власть зависит от способности вести себя соответствующим образом. В тот момент, когда исполнительный директор перестаёт считать получение прибыли своим жизненным приоритетом, он сам или его компания немедленно вытесняется с рынка менее принципиальным конкурентом. Например, в мире, где корпоративные решения регулируются необходимостью публикации привлекательных ежеквартальных отчётов, CEO попросту не имеют возможности принимать экологически–ориентированные решения. Да, они могут продвигать экологические продукты или возобновляемую энергию, если это является частью маркетинговой компании или PR–стратегии, но по–настоящему эко–центричные решения могут приниматься только вовне рыночных отношений.

Поэтому для понимания того, что капитализм вреден, вовсе не обязательно убеждать себя в том, что все исполнительные деректора — плохие люди. Напротив, апологеты свободного рынка часто ссылаются на человеческую природу, когда это необходмио для доказательства полезности свободного рынка. Они оправдывают разрушительный характер нашей экономики тем, что, якобы, ни одна другая система общественных отношений не способна мотивировать человека на удовлетворение своих потребностей.

Политиканы

Этих все ненавидят. Мы могли бы этому удивиться, учитывая, насколько успех любого политика зависит от способности «понравиться», но причина для человеческой ненависти достаточно проста. Они получают работу, обещая нам лучший мир, но суть их работы — править миром, не давая нам возможности его изменить.

Как и всякая другая форма работы, правление навязывает собственную логику. Только подумайте о том, что происходит в Кремле, или Пентагоне, или в здании мэрии любого города. Ежедневная деятельность подобных учреждений не меняется, кто бы ни встал у руля. Сегодняшняя деятельность кремляди не отличается от того, что было при большевиках или даже при царе. Политики, может быть, и наделены властью в рамках государственных структур, но именно эти самые структуры и определяют, что можно делать с этой властью.

Чтобы понять, как это работает, придётся вернуться в феодальную Европу, когда капитализм только зародился, и природа общественных отношений была много проще. Короли наделяли дворян властью в обмен на обещание военной поддержки. Дворянство давало землю вассалам в обмен на клятву верности. Крестьяне и серфы давали господам свою рабочую силу и часть произведённых товаров в обмен на обещание не быть уничтоженными. Доступ к ресурсам определялся статусом, полученным по наследству, и постоянно менявшимся балансом вассальных отношений. Эти иерархии были достаточно явными, но крайне нестабильными: люди часто восставали и устраивали перевороты потому, что для них было крайне мало других способов улучшить собственную долю.

Но постепенно монархи начали консолидировать власть. Для достижения этой цели они создали то, что теперь известно как государственный аппарат: они интегрировали своих слуг в единый бюрократический механизм, который монополизировал военную, судебную и коммерческую власть. И в отличие от феодальных дворян функционеры этой махины обладали крайне специализированными обязанностями и ограниченной властью. Они напрямую подчинялись монархам, которые платили им зарплату обычно деньгами, одолженными в банках, которые в то время стали появляться по всей Европе, как грибы после дождя.

Первыми политиками стали министры, которых назначали короли для управления этим самым государственным аппаратом. В некотором смысле это были бюрократы, как и те, кто находился в их подчинении. Они должны были обладать некоей компетенцией в том, что было им поручено, как некоторая степень компетенции ожидается в наши дни от генерального прокурора или премьер–министра. Но, как правило, компетентность была менее важна, чем способность заручиться поддержкой короля при помощи лести, взяток и фантастических прожектов. Всякому, кто следит за спектаклем современной политической жизни, это должно показаться знакомым.