Есть страдания, которые мы выбираем для радости, с которой они связаны, как рождение ребенка или полет над страхом. Мы можем их выбрать или не выбрать, отказаться от риска, жить достойно, но помельче, без полета. А есть страдания, которые нас выбирают, хотя мы готовы бежать от них на край света. Они обрушиваются на нас непоправимым ударом. Но в них есть смысл: это проба на излом; в них есть задача: жить или умереть, но оставаться самими собой, расти в своих испытаниях и – если удастся – запечатлеть свой опыт. Как Эли Визель в книге об Освенциме и Тамара Петкевич в своем «Сапожке» – самой поэтичной книге о женской судьбе в лагере.

Иисус не искал креста. Он умолял, да минует Его чаша сия. Но когда испытание пришло, Он вырос в нем до Воскресения. И ученики, разбежавшиеся в начале Страстной недели, стали апостолами, готовыми на любые муки, и на крови мучеников выросла новая община.

Postscriptum Зинаиды Миркиной

Мне хотелось бы добавить несколько слов к сказанному Григорием Соломоновичем. Прежде всего об Иове, а потом и о Силуане. Книгу Иова мы оба считаем главной книгой Ветхого Завета. Во всяком случае, она наша самая любимая книга. Это самая горькая, открытая как рана книга о смысле страдания. Очень многие люди не понимают, чем не угодили Богу друзья Иова, ведь они говорили все правильно. Так вот, по-моему, они не угодны Богу тем, что они Его логически последовательно оправдывали. А Он в таких оправданиях не нуждался.

Они пытались за Него отвечать. А Он не собирался отвечать. Он спрашивал.

Когда Бог явился Иову из бури, Он не ответил ни на один вопрос Иова. Он сказал: «Я буду спрашивать тебя, а ты объясняй Мне».

И Бог спрашивает:

«Где ты был, когда Я полагал основание земли? Скажи, если знаешь.

На чем утверждались основания ее или кто положил краеугольный камень ее при общем ликовании утренних звезд, когда все сыны Божии восклицали от радости?»

И дальше идет могучая поэзия, разворачивается великая творческая стихия – недаром Бог говорит из бури. Сила, творящая жизнь, спрашивает со своего творения равной ответной силы: вместил ли ты Меня, соединился ли со Мною, способен ли отвечать Мне, способен ли вместе со Мною взять на себя ответственность за этот мир? Не только принимать дары Мои, но и взять на себя работу Мою?

Победа Иова – в его поражении, в признании своей малости, в радостной способности к росту, к ответу. Это как в стихотворении Рильке, конгениально переведенном Пастернаком:

Высшее Начало победило Иова, и он вырос Ему в ответ. В этом задача человека. В этом смысл нашей жизни и всего нашего страдания. Когда-то, в юности, все вопросы Иова обрушились на меня (хотя я не читала еще этой книги). Когда-то они обрушились на Ивана Карамазова и на его автора, хорошо знавшего и очень любившего эту книгу. Карамазовские вопросы или вопросы Иова как бы смешались в одно (несмотря на то, что Иван Карамазов не был, в отличие от Иова, Божьим праведником). Когда все эти вопросы обрушились на меня, они почти уничтожили меня. Я не могла жить, дышать. Мне было 19 лет. 1945-й год. Шла война. Люди убивали друг друга. Люди голодали. Люди зверели. Весь мир представлялся мне огромной бойней. – Животные, поедающие друг друга; люди, поедающие животных и убивающие себе подобных; стихии, опрокидывающие все живое. Все доставляют страдания друг другу. Шквал. Хаос. И я – песчинка в этом хаосе, бесконечно страдающая и заставляющая неизбежно кого-то страдать. (Ну даже хотя бы невозможностью ответить на любовь.) Куда деваться от этого?

Ответ пришел ко мне так же неожиданно и так же вразрез всякой логике, как Голос из бури Иову.