Читаем Пути Господни полностью

Православной Русской Церкви в Бельгии, Московского Патриархата, бельгийский гражданин, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, объявляю своим завещанием, что после моей кончины и архиерейского отпевания тело моё должно быть похоронено в склепе 582/50 купленном на моё имя на брюссельском кладбище Иксель».

Этому желанию не суждено было сбыться именно потому, что дольний поднебесный путь, был проложен иначе для Владыки… он был отпет в храме, где был крещён и упокоился в городе на Неве, в котором родился. 12 сентября 1985г. он был приглашён совершить Божественную литургию по случаю празднования памяти св. Благоверного князя Александра Невского в Спасо–Преображенский собор. Именно здесь, ровно 85 лет назад над ним было совершено Таинство Святого Крещения. После литургии ему стало плохо и уже 24 сентября 1985 года, на Серафи–мовском кладбище его тело было предано земле. Из разговора двух старушек на кладбище: «Кого же хоронят?» — «Святого человека, который за границей жил. За ту святость Бог его и привёл на Родине умереть».

Для Владыки Василия было настоящим счастьем в последние годы жизни ещё раз побывать на Афоне. Архимандрит Серафим (Томин), который был тогда наместником в нашем, русском Пантелеймоновском монастыре, рассказывал о последнем посещении Владыки: «Дел у меня в монастыре, как говорится непочатый край. С утра до вечера хлопочу. А владыка Василий целыми днями за мной ходил и, знаете, просил поисповедовать его. Я даже удивлялся этому, как это я буду владыку исповедовать?». Он был счастлив, что посетил родную обитель, Святую Гору, где провел четверть века и всё просил архимандрита Серафима: «Ты меня ещё раз поисповедуй, ты ещё раз поисповедуй… ну пожалуйста». Он как будто знал, что больше не вернётся сюда, а потому хотелось ему очиститься от всего, что налипло на душу за годы жизни его вне Афона, как будто хотел снять с себя некую накипь. И это ведь так характерно для настоящего монаха. Он также был безмерно счастлив, когда при нём приехало первое пополнение из русской Церкви на Афон. Владыка светился, радовался и всё повторял: «Ах, какие хорошие, хорошие пришли монахи!». Он был горд за свой монастырь, что жизнь его будет постепенно оживать, что новые монашеские силы дадут возможность монастырю не погибнуть. Он мало рассказывал о годах Афонской жизни, но вот интересные воспоминания: «Помню, когда я только начинал на Афоне, тогда была совершенно особая старческая жизнь. Нужно знать, что монахи на Афоне очень замкнутые. Как сказано в житии Марии Египетской, что свидетелем их жизни был только Сам Бог, так и на Афоне: каждый живёт своей внутренней жизнью. Таким был и отец Силуан. Никто из монахов не осознавал, какой это подвижник. Он делал своё дело и всегда молчал. Вся его жизнь отмечена печатью святости, выражавшейся в его глубоком смирении и любви к людям. Это был, пожалуй, единственный человек из всех, кого я знал, который никогда не осуждал ближнего своего. Никто на Афоне никогда своим внутренним миромне делится. Это характерно для монахов–пустынников». Многих поражала во Владыке поистине монашеская бедность. Об этом в своих воспоминаниях пишет и митрополит Антоний (Блум). После его кончины нам в семью передали его вещи, и мы были потрясены тем изношенным и заштопанным рубашкам, — видимо он никогда ничего себе не приобретал, кто-то ему штопал старые вещи, — ведь для него никогда не существовало материальных ценностей, в жизни он был то что называется «не практичным человеком», плохо понимал в хозяйстве, а к деньгам был совершенно равнодушен. Единственное, что он берёг и собирал, так это свою библиотеку и жил одной мыслью: успеть сказать, написать, помочь людям, ничего не требовал для себя, а стремился делать всё только для блага Церкви.