Читаем Путешественник полностью

От внезапного волнения голос прозвучал надтреснуто, хотя его бронзовый тембр приобретал в минуты ярости пугающие металлические нотки. Поскольку его не приглашали войти, он остановился у калитки, а старая дева, не отвечая на вопрос, подошла к ней вплотную и положила руку на деревянное плетение, словно ей вдруг потребовалось на что-то опереться.

— Так, значит, это все же ты? — выдохнула она наконец. — Разве могла я себе представить?

Теперь удивился Гийом.

— Вы меня узнали?

— Лишь только на тебя взглянула. Твою красную голову, знаешь, нелегко забыть, да она и мало изменилась. Правда, она теперь гораздо выше! Бог мой, какой ты высокий!

— Это упрек?

— Прекрасно знаешь, что нет! Твоя бедная мать могла бы тобой гордиться… Но входи же! Держу тебя за калиткой, как уличного торговца, будто хочу спровадить. И коня заведи! За изгородью ему будет спокойнее…

— Смотрите, на яблонях молодые побеги! У Али прекрасный аппетит…

— Али?.. Это имя пришло издалека.

— Как и я. Но вы меня заинтриговали, сказав: «Это все же ты», как будто вам сообщили о моем приезде?

Оставив Али пастись на весенней траве, мадемуазель Леусуа провела Гийома в комнату, которую он прекрасно помнил. Ему приятно было вновь увидеть начищенный красный кафель, два красивых шкафа для белья и третий, для посуды, с нарядным руанским фаянсом, широкую кровать в глубине и большой пылающий камин, возле которого она его и усадила.

— Ты по-прежнему носишь фамилию Тремэн и приехал из Индии? — спросила Анн-Мари, помешивая угли под медным чайником, который она наполнила водой.

— Да, а что?

— Так это ты купил половину Ла-Пернель у маркиза де Легаля?

— Да, я.

— И ты вообразил, что в нашем затерянном углу, где все от скуки добрую половину времени проводят за тем, что заглядывают к соседу, можно что-либо сделать, не подняв волну любопытства? Вчера в порту только о тебе и говорили, и во всех подробностях. Не обходилось и без выдумок, ведь тебя никто не видел, хоть и многие утверждают обратное… Ты любишь кофе?

Глаза Гийома заблестели, словно у мальчишки, которому предложили сладости.

— Конечно, люблю! Не знал, что он тут водится…

— А ты как думал? Наш порт открыт всему миру! Иногда мне дарят кофе.

— Надеюсь, вы умеете его варить? — осмелился спросить Гийом, вспоминая отвратительное пойло, приготовленное однажды Мари Гоэль.

— Сейчас увидишь!.. Так о чем я говорила? Ах да, что тебя описывали самым невероятным образом. Ты, оказывается, не то брюнет, не то рыжий, не то с черными волосами и кожей, не то пшеничного цвета, да еще с лицом американского дикаря; ты и мал, и высок, и толст, и худ…

— Если хорошенько присмотреться, во всем этом есть доля правды. Теперь вы всех сможете примирить.

— Пожалуй, не сразу. Видишь ли, твое имя застряло в одной-двух головах, и не самых доброжелательных. Ты столь внезапно исчез в ту ночь, когда…

— Но вы знали, что произошло на самом деле! Отец Валет мне сказал…

— Ты его так зовешь?

— Я так его называл. Скоро будет два года, как он умер, и я его очень любил. Тем, что я здесь, и своим богатством я обязан именно ему. Но не будем об этом! Вернемся к тому, о чем говорили: что он меня подобрал раненого, спас и вылечил, — вам все известно, раз он приходил к вам однажды ночью. Я до сих пор храню письмо, которое вы с ним передали…

Подобный знак верности смягчил суровое лицо женщины. Очень часто, на протяжении долгих лет, Анн-Мари пыталась представить себе, что же произошло с этим привлекательным мальчиком, которого она с радостью оставила бы у себя. Именно о таком ребенке она мечтала: он сильно отличался от этих плаксивых и притворных либо рано грубевших детей, не без ее помощи появившихся на свет. Она знала, что он жив, так как однажды ходила к старику Кино. Но от него она лишь узнала, что, когда Гийом поправился, он со своим покровителем уехал в Л'Орьян, где находилась Индийская компания, куда Валет собирался вновь устроиться на службу. Но ее воображение, питаемое столь скудными сведениями, построило довольно красочный и в то же время угрожающий мир, все больше склоняя ее к фатальному исходу, так как время шло, а вестей от него все не было. В конце концов она подумала, что он либо погиб… либо совсем о ней забыл, но и от того, и от другого ей становилось одинаково грустно.

— Почему ты мне никогда не писал? — спросила она наконец. — Ты же мог догадаться, что мне по меньшей мере хотелось знать…

— Жив ли я? Иногда я думал об этом, но отец Валет считал, что лучше хранить молчание. Так же, как он не хотел, чтобы я вернулся в Канаду. Он говорил: «Когда я покину этот мир, делай, что хочешь…» Болезнь долгие годы подтачивала его. Он слабел и становился беспокойным. Ни за что на свете я бы не стал причинять ему боль, даже самую малую. Простите меня!

— Дело прошлое! А теперь скажи, зачем ты вернулся сюда? Почему не в Квебек? Ты так любил свою страну…

— Теперь она принадлежит не мне, а англичанам. Может, это покажется странным, но я бы там задохнулся! Здесь у меня есть дела!

— Значит, ты и в самом деле решил обосноваться в наших краях?