Читаем Путем дикого гуся полностью

— На фотках выйдут как живые, — шутил Шух, щелкая фотоаппаратом.

И правда. Даже как-то не по себе. Индейцы в натуральную величину — один в каноэ ловит рыбу, двое других что-то пекут на костре у вигвама (электрические отблески, имитирующие пламя, освещали их сосредоточенные лица), еще кто-то выделывает шкуры, вяжет сети, чистит оружие. Мне казалось, эти фигурки из папье-маше смотрят на нас своими лакированными глазами.

В этот момент я вспомнил чукотского писателя Юрия Рытхэу[102], посетившего Канаду в 1967 году по приглашению Фарли Моуэта. Чукча побывал в Торонто, объехал несколько провинций, в частности Саскачеван, Альберту и Северо-Западные Территории. Их столицы по масштабам мало отличались от чукотских поселков. Потом ему принялись показывать местные музеи.

— Все ваши этнографические музеи, — заметил Рытхэу иронически, — похожи друг на друга. Везде одно и то же: интерьер северного жилища, у огня сидит абориген и занимается чем-нибудь, чем полагается заниматься аборигену. Честно говоря, меня раздражают такого рода экспозиции, потому что я сам вырос в яранге и в этой сгорбленной фигурке у костра частенько узнаю себя. А ведь неприятно, когда тебя выставляют на всеобщее обозрение в качестве объекта ученых изысканий. Этнографы и антропологи не слишком тактичны, они, как правило, полагают нас людьми «примитивными».

— Мы исследуем культуру эскимосов и индейцев, — объяснил один из его канадских гидов, — как часть общечеловеческой традиции, входящей в состав нашей национальной культуры.

— Интересно, что бы вы сказали, если бы индейцы и эскимосы выставили в своих музеях предметы вашей материальной культуры — холодильники, стиральные машины, фены, тостеры, вибраторы. Что бы вы говорили, рассматривая в музеях интерьеры баров, где белые джентльмены из папье-маше сидят на высоких табуретах над стаканом виски, уставившись в экран телевизора? Понравилась бы такая выставка белым людям, которые снисходят до исследования остатков культуры северных народов, предварительно уничтожив их?

Вспомнив этот диалог, я взглянул на экспозицию музея в Лабрадор-Сити глазами чукчи.

Пятьсот двадцать километров гравия, достаточно широко, чтобы разминуться. Если погода сухая, лучше остановиться и переждать, пока осядет пыль, иначе ничего не видно. К счастью, машин очень мало и останавливаться приходится редко. О барах с фастфудом и мечтать нечего. Не можешь обойтись без кофе — бери с собой термос.

Транс-Лабрадор-хайвей — главная трасса Лабрадора. Она начинается в Лабрадор-Сити, берет курс на северо-восток, пересекает один-единственный Черчилл-Фолс и плавно сворачивает к юго-востоку, затем некоторое время движется параллельно реке Черчилл, снова сворачивает к северо-востоку, доходит до Гус-Бэй и упирается в озеро Мелвилла. По обе стороны гравиевой трассы тянется пологая равнина — болота, серебристый мох и пески, — поросшая черными елями, словно травой ворсянкой. Время от времени сверкнет солнце — то тут, то там, словно кто-то пускает солнечных зайчиков с озерка среди мшистых округлостей, с вытекающего из болота ручья — вся картина мерцает. Трудно себе представить, чтобы в такой пустыне кому-нибудь пришло в голову проводить границы. И тем не менее! Этим кем-то оказался Альберт Питер Лоу[103].

Я видел его лицо на фотографии в музее Лабрадор-Сити. Судя по взгляду, он был сильно «того». И то сказать: кто в здравом уме станет продираться через двенадцать тысяч восемьсот километров бездорожья — то пешком, то в кану? Если смотреть из кондиционированного «форда», картинка красивая — так и хочется броситься ничком на этот ковер и вдыхать ароматы земли… А отойдешь на пару шагов от гравиевой дороги — ноги вязнут, дышать тяжело, на запах пота слетаются рои черных мух, моментально облепляющих каждый сантиметр голого тела, и через минуту ты мечтаешь уже только об одном: побыстрее вернуться в удобное кресло, проверить, закрыты ли окна, и послушать джаз через спутник. Сезон черных мух здесь только начинался.

Альберт Питер Лоу был геологом, фотографом-лю-бителем и хоккеистом первого на свете хоккейного клуба (клуб Университета Макгилла). В 1885–1895 годах он странствовал по бездорожью Северной Канады, составил первую карту, на которой обозначил границу между Квебеком и Лабрадором, а также открыл крупные залежи железной руды, чем безусловно способствовал развитию добычи железа в этом регионе. Дальнейшие его успехи были не менее грандиозны: в 1903–1904 он организовал научную экспедицию в Арктику на пароходе «Нептун», которую описал в книге «Экспедиция «Нептуна»», а в 1907 году даже руководил министерством горной промышленности. Оставил после себя коллекцию минералов и окаменелостей, птиц, млекопитающих и фотографий, запечатлевших быт племен западного берега Гудзонова залива. Вне всяких сомнений, Лоу был человеком-легендой, но прокладывать границы в тундре и руководить министерством… нет, это герой не моего романа.