Читаем Путаный след полностью

— Вот тебе резцы, сверла, фрезы… А ну-ка заточи, если ты механик. Мне тебя долго испытывать не к чему. Посмотрю, как резец заточишь, с меня и достаточно.

— Пожалуйста, — пожал плечами беженец. — Очки бы. Наждак крупноват — глаза засорю. Да ладно. Крупноват наждак всё же! — ворчливо повторил он.

Он снял ватник и подступил к наждаку.

— Где у вас тут включают? Так. Ну, сперва сверло. Эх-ма, поехали с орехами!

По тому, как он подступил к наждаку, по ловкой ухватке, с которой он стал затачивать сверло, время от времени отрывая его от наждака и опуская в воду, чтобы не сжечь кромку, Соколов сразу узнал в нем металлиста. Вот он еще раз оторвал сверло от наждака и, подняв его к свету, придирчиво оглядел.

— Кажется, ровно. Пожалуйста. Сейчас только остужу, а то руки обожжете. Так, теперь резец…

Сверло было заточено идеально! Вскоре точно так же были заточены резцы и фрезы. «Да ты волшебник, — оценил его в уме Соколов. — Иной ведь десять лет на заводе, а заставь сверло заточить — и ни к чёрту!»

— Всё! Что ещё прикажете?

— Пойдем ко мне в контору. У меня там хлеб есть и сало, — ответил Соколов, и голос его дрогнул. — Ну, живей!

В конторе он сразу снял трубку телефона и вызвал коменданта.

— Господин комендант! — сказал он по-немецки. — Неужели вы его нашли на дороге? Такие мастера, как говорят у русских, на дороге не валяются! Я его беру! Да, да. Спасибо, господин комендант. Одну минутку! Его надо поставить к кому-нибудь, где посытнее. Он очень голоден. К кому? К конюху Шашкину? Совершенно верно, господин комендант!

— Поешь и иди к наждаку. Надо весь инструмент заточить. Собрались у меня тут горе-мастера. Ломать все могут, а заправлять мне самому приходится.

— Слушаю. Это мне — как сверло заточить! Мигом!

— А вечером пойдешь на постой к Шашкину. Его дом найти просто, сразу за колодцем. Самый большой здесь дом.

— А пустит?

— Куда он денется! Ему сейчас передадут приказ коменданта. Так тебя Михалычем кличут?

— Сверлилкиным прозвали. Я всё сверлю, сверлю…

Вечером Сверлилкин переступил порог дома Шашкина, и ему сразу показалось, что никакой войны нет и не было! Настолько богатым показался ему чисто прибранный с белыми занавесками на окнах, с новыми цветными половиками на полу пятистенок, что у него непроизвольно вырвалось:

— Живут же люди!

В глубине комнаты за столом сидел кряжистый мужик и ел блины, макая их в чашку со сметаной. У мужика была крупная квадратная голова на крепкой короткой шее, светлые короткие волосы колюче топорщились, не то мокрые от пота, не то смазанные чем-то. Услышав восклицание, мужик повернул голову и лениво оглядел пришедшего с ног до головы.

— А мне давеча сказали, что мастер ко мне на постой придет. Я думал какой-такой мастер… Я думал, телеги ворочать будет! А тут — соплей перешибить в одну минуту! Ты, что ли, мастер? Откуда ты такой выискался?

За ситцевой занавеской в углу кто-то громко всхлипнул несколько раз.

— Шёл и шёл, — со вздохом ответил Сверлилкин, надоели ему эти допросы. — Искал, где лучше.

— Искал, — презрительно передразнил Шашкин, отправляя в рот новый блин. — Мм… он искал! Искал дед маму, да угодил в яму! Ты небось думаешь, что я тебя даром столовать начну? — он еще раз оглядел Сверлилкина с ног до головы, так и не предлагая ему сесть. — Не знаю, что ты за птица. Приказали проверить, — сказал он, и Сверлилкин сразу понял, что за птица сам Шашкин. — Самовары чинить могёшь? Ну? А машины швейные? Тоже? Тогда… тогда другие пряники! Я тебе найду заработки!

— Мне же за работу в мастерской платить станут. Я рассчитаюсь.

Снова кто-то всхлипнул за занавеской.

Шашкин презрительно усмехнулся.

— Возьми себе такую плату! Мне эти бумажки даже в сортир не надо! Ладно, если ты швейные машины чинить могешь, то дело пойдет… Эй, Ласточка! Будя тебе выть-то. Подумаешь, обиделась. Подай мужику щей. Слышь, Ласточка! Я што говорю! Будя реветь-то!

Высокая, тощая, как жердь, старуха с заплаканным лицом появилась из-за перегородки и, глядя в пол, быстро поставила на стол миску.

— Садись сюда, — показал Шашкин на лавку возле себя. — Спать здесь будешь. По избе не болтайся зря. И чтоб все время у меня на глазах. Придешь с работы — и никуда. Понял? Куда ты ему сегодняшних из печи-то прешь! Есть у тебя вчерашние? Он и холодные сожрет! — прикрикнул Шашкин на старуху, видя, что она достает из печи чугунок.

— А эти куда? Выливать все одно, — зло сказала старуха, в голосе ее слышались слезы.

— Делай, как сказано, — вскипел Шашкин. — Не то я опять…

— Мать? — спросил Сверлилкин.

— Какая мать! Жена! Сорок лет ей, а рожа как у ведьмы стала! — грубо отрезал Шашкин. — Жри давай да почини-ка вон то ведро попервости.

— Не сегодня бы. Еле на ногах стою.

— Ты меня на жалость не приклеишь, — сыто икнув, ответил Шашкин и, подвинув к себе стоящий на краю стола жбан с молоком, подул в него и принялся жадно пить. — Уф… завтра я тебе настоящую работенку подыщу! Только поворачивайся!

На следующий день Сверлилкин явился из мастерских затемно.

Шашкин встретил его недовольным окриком:

— Чего поздно-то? Работать не могешь? Другие давно явились!