Читаем Путь хунвейбина полностью

После занятия товарищ из Буркина-Фасо подарил приспособление мне, я его до сих пор храню, может быть, потом отдам в музей революции.

Товарищ из Гаити рассказал, как распространять листовки в условиях диктатуры.

- Мы в Порт-о-Пренсе делали так. Когда автобусы притормаживали у остановок, мы подбегали, забрасывали листовки в окно и убегали. Люди прятали листовки в самые интимные места, проносили их на заводы. Молва о нашей деятельности расходилась по всей стране.

В тот момент я пожалел, что в России больше нет диктатуры. Но что делать в стране, где автобусы ездят с открытыми форточками только летом, а лето длится месяца два-три?

Гаитянин рассказывал, как вычислять шпика, как уходить от «хвоста». Все очень просто: нужно либо очень быстро идти ли, наоборот, прогулочным шагом. В районе, где действует ячейка, необходимо узнать все проходные дворы, подъезды, укромные места.

Затем меня одного отвели в помещение, где стоял старый ротатор, и показали, как он работает, печатает листовки.

«Вот это настоящая стажировка!» - подумал я.

Пьер уехал в Париж, со мной осталась Мокки. Нас распредели в одно спальное помещение, где в два ряда стояли двухъярусные армейские кровати. Я с удовольствием лег на второй ярус, как когда-то в воинской части. Мокки расположилась на первом.

Я хотел принять душ, но Мокки сказала, что уже поздно, все уже спят, ты, мол, всех разбудишь, помойся утром.

Утром я отправился в душ. Открыл дверь… и увидел огромный голый зад женщины из какой-то провинциальной ячейки LO. Тетка повернулась, ее здоровенные сиськи колыхнулись в другом направлении. Увидев меня, она как ни в чем не бывало протянула: «Салю-ю-ю! Со ва-а-а?». (Привет! Как дела?)

- Бьен! Бьен! Эскьюзима! – бросил я и захлопнул дверь.

«Что ж Мокки не сказал, что рядом с нашей спальней – женская душевая! Прослыву тут еще маньяком!» - злился я.

Вечером я узнал, что душевая есть и на первом этаже. Отравился туда. Та же картина! Почти та же… На голые мужики, сидя на скамейке, разговаривали с женщиной африканского происхождения из Марселя, она мокрая и черная.

Я понял, что в Lutte Ouvriere женщины и мужчины не только вместе испражняются, но и моются. Традиция! «Чертовы шестидесятники! Опрощенцы!» - негодовал я. Нет, я не стеснительный, я не буду плакать всю ночь напролет, если кто-то чужой увидит мои гениталии или, упаси боже, зад! Но я не люблю нарочитость. Я не люблю, когда мне не оставляют выбора, я предпочитаю решать сам, выставлять свои яйца на всеобщее обозрение или нет.

Я вернулся в спальню.

- Уже помылся? – спросила Мокки.

- В душевой женщины.

- У нас моются все вместе, не стесняйся…

- Я понял, понял: вы все одна большая семья, все братья и сестры, ничего друг от друга не скрываете, - Мокки почувствовала в моем тоне сарказм и состроила высокомерную мину.

Я пошел мыться. После того, как все ушли из душевой, и опоздал на завтрак. Мокки, обиженная на меня, почти не переводила мне лекцию Арди, который приехал из Парижа.

После обеда приехал Пьер. Я его спросил, для чего это – совместный туалет и помывка.

- Это сближает активистов. У нас не принято стеснятся собственного тела.

- Вы как чешские гуситы, те то же бегали голышом.

Пьер поморщился:

- Зато по тебе сразу видно, что ты приехал из сталинистского общества, где процветает лживая мораль.

Я не стал развивать перепалку. Вечером мы уехали в Париж. И Пьер почему-то не попросил меня завязать глаза шарфом. То ли забыл, то ли решил, что все позади и больше не нужно больше напускать на LO ореол таинственности.

- Знаешь, что бросается в глаза, когда общаешься с вашими активистами? – спросил я.

- Что?

- Вы все очень неспортивные люди, много курите, сразу видно, что вы – дети 60-х.

- И это все, что ты мне хочешь сказать после стажировки? То, что мы неспортивные?

- Не только это… Но вы не сможете убежать от полиции, если потребуется, - у меня возникло желание разозлить Пьера.

- Да что ты знаешь о наших активистах! А?! – я уже привык, что Пьер в перепалке переходит на фальцет. – Ты познакомился со средним поколением активистов, а с молодыми ты почти не общался.

- Общался. В Руане. Все курят! И девушки, и юноши.

Я боялся, что Пьер разойдется, и мы во что-нибудь врежемся.

- Нет! – кричал он. – Наши дружины самообороны занимаются спортом, летом они приезжают в замок, чтобы тренироваться, по утрам все бегают в парке, ты не видел.

- Тогда я спокоен за Lutte Ouvriere!

- Ты знаешь, я не совсем понимаю, что ты хочешь от нас получить, - сказал Пьер. – Иногда ты говоришь так, как будто ты из человек из другого лагеря. Ты - не революционер! Ты - бунтарь. Ты бунтуешь против этого мира, потому что он не нравится тебе лично, а не потому, что любишь человечество…

- Наверное, из-за огромной любви к человечеству большевики подавили кронштадтское восстание! – ввернул я.

- Вот! – Пьер как будто бы ждал от меня этого пассажа. – Ты остался анархистом, ты не принял Троцкого сердцем! Ты бунтуешь, все эти разговоры о свободе личности… ты презираешь рабочих…

- И поэтому едва не каждое утро распространяю у заводов газеты и листовки.

- Этого недостаточно.