Читаем Путь хунвейбина полностью

Мы идем с троцкистами из Lutte Ouvriere («Рабочая борьба»). Впереди – Арлетт Лагийе, их лицо. Она работает служащей в банке Creditе Lione.

Она приятная, эта Арлетт. Часто улыбается. Не без шарма. Кем бы она была без Lutte Ouvriere? Обычной женщиной рабочего происхождения, которая стала беловоротничком. Студенческий бунт 1968 года прошел мимо Лагийе, она не училась в университете. Сочувствовала коммунистам, но потом разочаровалась в них и примкнула к троцкистам. Те быстро смекнули, что из Арлетт надо слепить лидера. Как бы сказали сейчас – они сделали грамотный пиар-ход. Арлетт часто выступает на митингах, на больших собраниях с зажигательными революционными речами. Только речи эти пишет не она, а другие люди, действительные руководители Lutte Ouvriere, которые предпочитают оставаться в тени. Lutte Ouvriere – очень конспиративная организация. У каждого активиста – прозвище, с домашнего телефона по делам организации никто не звонит – только с таксофона.

В Париже я живу у человека, настоящего имени которого не знаю. На самом деле знаю, но не показываю этого. Пьер однажды опростоволосился. Он улетал из Питера. Я его провожал. На чемодане Пьера болталась бирка с его настоящей фамилией. Я сделал вид, что ничего не заметил. Пьер? Пусть будет Пьером. Какая мне разница.

И только Арлетт представляется своими именем и фамилией. Она же – лицо Lutte Ouvriere. Вместе с Арлетт и группой товарищей из Lutte Ouvriere, куда, естественно входил мой куратор Пьер, я ездил на предвыборный митинг на запад Франции, в Бретань, в портовый городок Сен-Лазар, что на берегу Атлантического океана. Ехали мы на скоростном поезде.

- Что будешь пить, Саша? – спросил меня один из спутников Арлетт (для активистов Lutte Ouvriere я был Сашей, так меня представил Пьер).

Я попросил сок.

- А почему не водку? – сострил француз.

- Потому что я не совсем русский, - ответил я. – Неужели незаметно?

- О, да, ты – настоящий корсиканец! – парировал тот и добро улыбнулся.

В Сен-Лазар Арлетт приехала для того, поддержать на местных выборах кандидата от Lutte Ouvriere, ей тоже оказалась женщина средних лет, тоже служащая. Встреча с избирателями проходила в клубе судостроительного дока.

Речь Арлетт меня поразила, точнее не сама речь, а ее эффект. Это была хрестоматийная речь коммуниста. Она обличала пороки капитализма, говорила, что его необходимо заменить другой социальной системой, справедливой, и что это по силам сделать только рабочим. Ее внимательно слушали. Простые люди, французские провинциалы. В России в это время Арлетт подняли бы на смех, нашим интеллигентским обывателям мозги промыли, убедили, что коммунизм – это утопия, кровь, диктатура. Потом выступала сама кандидат, она рассказала о местных проблемах, об увольнениях рабочих из порта и судоремонтных доков. Ее речь хорошо дополнила выступления Арлетт. Она привела факты, с которыми аудитория была хорошо знакома, но в контексте того, что было сказано Арлетт, эти факты приобрели новое звучание. Лица собравшихся засветились каким-то гностическим озарением. Они наконец поняли, в чем корень проблем! После речи кандидатки кто-то в публике, наверное, какой-то активист Lutte Ouvriere запел «Интернационал». Его тут же поддержали, подняли вверх кулаки. Я пел тоже, но на русском.

Сразу после митинга мы на машинах уехали в Нант. Ночевали в уютной квартире местных активистов. Встали рано утром и вернулись в Париж. Нет, она хорошая, эта Арлетт, настоящая французская революционерка. Коротко стриженные густые черные волосы, длинный нос, орлиный взгляд. Но глаза – добрые. В Арлетт есть что-то от жен санкюлотов, от жен рабочих, поднявших восстание в июле 1848 года, от участниц Парижской Коммуны… Наверное, есть. Я же не знаю, какими эти жены были на самом деле. Но те, кто сделал из Арлетт лицо Lutte Ouvriere, не ошиблись.

Арлетт участвует во всех выборах, неоднократно была кандидатом в президенты Франции и даже собирала неплохие проценты. На последних выборах так вообще четвертое место заняла.

Колонна движется. Я фотографирую Арлетт. Она вместе с товарищами поет «Интернационал». У меня по спине пробегают мурашки. Я иду по одной из центральных улиц Парижа и пою «Интернационал» вместе с тысячами единомышленников! Кто-то из французских писателей, кажется, Мишель Уэльбек, сказал, что «Интернационал» – самая героическая и воспламеняющая песня из тех, что когда-либо придумало человечество.

С балконов шикарных домов, из дорогих кафе, из бутиков на нас смотрит публика. Я вспоминаю стихотворение Маяковского «Нате!». «Через час отсюда в чистый переулок вытечет ваш обрюзгший жир». Я гляжу по сторонам, я возбужден.

- Понравилась блондинка? – слышу ехидный голос Лоранс?

Я не понял, какая блондинка? Причем тут блондинка? Мы поем «Интернационал», я вскидываю кулак вверх, слежу за реакцией буржуа. Да, была блондинка, на балконе, лет 35, ухоженная, с копной светлых волос, в рейтузах, в сапогах. Да, Лоранс права, блондинка попала в поле моего внимания. Было бы странно, если бы не попала: во Франции красивая женщина – большая редкость.