Читаем Путь к Рейхстагу полностью

Встретивший нас замполит полка посоветовал пойти в роту гвардии старшего лейтенанта Н. К. Пономаря— она оказалась в нескольких километрах от штаба. Когда мы нашли указанное место, то удивились его близости от немецких позиций: нам сказали, что враги находятся в трехстах метрах. Гвардии старший лейтенант Пономарь произвел на нас впечатление умелого и опытного командира. Его открытое русское лицо с лучистыми глазами было спокойно и говорило о том, что этот воин обладает волей и знает цену подвигу.

Осматривая добротно сделанные траншеи и землянки, я заметил на груди старшего лейтенанта бинокль, в который он время от времени просматривал позиции фашистов. Мне понравилось, как он своими сильными руками настороженно держал эту оптику. В таком движении я зарисовал его, усадив у двери блиндажа.

Тогда же по совету Пономаря я решил нарисовать двух пулеметчиков, находившихся в открытом окопе, хотелось показать воинов непосредственно на боевом посту.

Но рисовать в окопе было неудобно, и чтобы осуществить задуманное, мне пришлось взобраться на возвышенное место, откуда были хорошо видны фигуры моих «натурщиков». Конечно, я понимал, что это опасно, но рассчитывал, что на фоне молодого леса, находившегося рядом, буду мало заметен.

Когда я принялся за работу, ощущение настороженности постепенно исчезло, каждый штрих карандаша ложился удивительно точно.

В эти считанные минуты нужно было фиксировать только самое главное, второстепенные детали были лишней, непростительной роскошью.

Откуда-то прозвучали выстрелы, но только из предостерегающих возгласов наших бойцов я понял, что стреляют по мне. Было жалко бросать так хорошо начатый рисунок, оставалось сделать всего несколько штрихов, и под аккомпанемент выстрелов, раздававшихся теперь и с нашей стороны, я лихорадочно продолжал работать. Только завершив рисунок, я спрыгнул в спасительный окоп, где попал в дружеские объятия солдат.

Глядя теперь на этот небольшой рисунок, зритель не подозревает, какой ценой он достался. Но мне он особенно памятен и дорог.

Еще добрых полчаса продолжалась перестрелка на взбудораженном участке. Сидя в землянке Пономаря, я медленно приходил в себя. Когда все успокоилось, появился озабоченный старший лейтенант и рассказал нам, что, к счастью, вся эта неожиданная баталия закончилась благополучно.

Мы пло попращались с хорошими людьми, которым невольно причинили столько волнений, и зашагали обратно, обмениваясь впечатлениями дня.

СНАЙПЕР МАКАРОВА

У портрета снайпера Макаровой интересная история. Однажды я прочел в «Комсомольской правде» отрывок из готовящейся к печати книги К. Лапина «Подснежник на бруствере» о снайпере Любе Макаровой. Текст сопровождался фронтовыми фотографиями, на которых трудно было кого-нибудь узнать. Меня словно что-то встряхнуло — там говорилось о людях, которых я знал раньше. Но, главное, что привлекло мое внимание,— это фамилия героини, она показалась мне знакомой, не знаю почему: память подсказывала, что с этой фамилией связаны какие-то воспоминания.

Нетерпеливо я стал перебирать свои фронтовые рисунки. Мне помнилось, что где-то в Латвии я рисовал двух девушек- снайперов— Нину Лобковскую, о которой тоже упоминалось в газете, и еще одну, фамилию которой я совершенно забыл. Теперь я искал рисунок, смутно надеясь, что рисовал именно ее, героиню книги, хотя еще не позволял себе в это поверить. И вот, наконец, у меня в руках этот портрет с краткой подписью: «Снайпер Макарова. 1944 г.». Да, это она, девушка в военной одежде. Я опять смотрю на нее, как много лет назад, но теперь я знаю, что она осталась жива.

И я вспомнил вдруг совсем ясно тот летний день в Латвии. Меня вызвал редактор и предложил нарисовать снайпера, указав место в нашем поселке, где его найти. Я отправился туда, но никого не застал, хоть обошел несколько раз вокруг названного дома.

Только в палисаднике сидела какая-то девушка в военной гимнастерке. Я подошел к ней, чтобы спросить не знает ли она, куда ушел снайпер, и тут увидел на ее груди два ордена Славы и понял, что она и есть цель моих поисков. Так до сих пор и не знаю, почему редактор не предупредил меня, что снайпер—девушка.

В нашей армии воевал отряд комсомолок-снайперов, воспитанниц Московской специальной школы снайперов, которых я встречал еще на Калининском фронте.

Сейчас передо мной сидела одна из них с погонами старшего сержанта.

Это была небольшая, хрупкая и какая-то тихая девушка—ее облик явно не соответствовал сиявшим на солнце боевым наградам.

В годы войны мне пришлось встречаться с самыми разными людьми, и я заметил, что внешнее впечатление не всегда бывает правильным. Особенную трудность это представляет для художника, впервые видящего свою натуру.

Так было и теперь. Предстояло найти то главное, что составляет сущность портрета.