После войны Рэндольф начал выступать за права рабочих в целом и десегрегацию. Его главной силой по-прежнему оставались нравственная порядочность, харизма и пример неподкупного служения цели. Однако он не был хорошим администратором: ему трудно было сосредоточить все силы на каком-либо одном деле. Безграничное восхищение, которое он вызывал у окружающих, тоже не лучшим образом сказывалось на эффективности системы управления. «Везде, особенно в главном штабе, заметно нездоровое поклонение мистеру Рэндольфу, — отмечал один из аналитиков марша на Вашингтон 1941 года, — а это парализует деятельность и не дает разумно вырабатывать стратегию»^{205}.

Рэндольф внес и еще один весомый вклад в правозащитное движение. В сороковые и пятидесятые годы он проповедовал ненасильственное сопротивление как тактику борьбы за гражданские права. Вдохновляясь примером Махатмы Ганди и опираясь на опыт раннего профсоюзного движения, в 1948 году он выступил одним из организаторов Лиги ненасильственного гражданского сопротивления военной сегрегации^{206}. Например, он предлагал устраивать сидячие забастовки в ресторанах, где отказывались обслуживать негров, и «молитвенные протесты». Рэндольф рассказывал Сенатской комиссии по делам вооруженных сил в 1948 году: «Мы будем выступать за несопротивление. <…> Мы будем готовы поглотить насилие, терроризм и встретить лицом к лицу что угодно».

Тактика ненасильственного сопротивления опиралась на сильнейшую внутреннюю самодисциплину и самоотречение, которые Рэндольф демонстрировал всю жизнь. Одним из соратников, которые оказывали влияние на Рэндольфа и в свою очередь подвергались его влиянию, был Байярд Растин. Несмотря на значительную разницу в возрасте, Растин во многом походил на своего наставника.

Растин

Байярд Растин вырос в городке Вест-Честер в Пенсильвании. Его воспитывали дедушка с бабушкой, и, лишь когда уже подрос, он узнал, что женщина, которую он считал своей старшей сестрой, на самом деле его мать. Отец, страдавший от алкоголизма, жил в том же городе, но никакой роли в жизни Растина не играл.

Растин вспоминал, что у деда была «самая прямая осанка в мире. И никто из нас не знал за ним ни единого дурного дела». Бабушка Растина была воспитана в духе квакеров и стала одной из первых чернокожих американок, окончивших школу. Она взрастила в Байярде потребность в спокойствии, достоинстве и неустанном самоконтроле. «Нельзя взять и потерять самообладание», — любила говорить она. Мать Растина заведовала летним библейским лагерем, где особое внимание уделяла книге Исхода; Байярд ходил туда каждый день. «Бабушка, — вспоминал он, — была глубоко убеждена, что, когда речь идет об освобождении черных, нас куда большему научит история евреев, чем Матфей с Марком и Лука с Иоанном»^{207}.

В старшей школе Растин увлекался спортом и писал стихи. Как и у Рэндольфа, у него было подчеркнуто правильное, почти британское, произношение, и при первой встрече он производил впечатление высокомерного человека. Одноклассники дразнили его за то, что он чересчур задирал нос. Один из них вспоминал: «Он цитировал Библию. И стихи Элизабет Браунинг. Он мог в разгар драки вдруг подняться и прочесть наизусть стихотворение»^{208}. В первый год учебы в старшей школе Растин стал первым в течение 40 лет чернокожим учеником, получившим премию за ораторское мастерство. К концу учебы он играл в окружной сборной по футболу и был лучшим в классе по успеваемости. Он страстно полюбил оперу, музыку Моцарта, Баха и Палестрины[35], а одной из его любимых книг был роман Джорджа Сантаяны[36] The Last Puritan («Последний пуританин»). По собственному почину он прочитал The Story of Civilization («Историю цивилизации») Уильяма и Ариэль Дюрант и отзывался об этой книге как о «глотке освежающего аромата, который раскрывает ноздри, только для мозга»^{209}.