Проблема с волей, как отмечает Дженнифер Хердт в книге Putting On Virtue («Облачиться в добродетель»), в том, что «Бог хочет преподнести нам дар, а мы хотим его купить»^{271}. Мы постоянно стремимся отыскать смысл и заслужить спасение своим трудом и достижениями. Но согласно этому представлению, смысл и спасение даруются в тот момент, когда вы поднимаете белый флаг, сдаетесь на волю Божью и позволяете благодати наполнить вашу душу.

Для того чтобы выразить покорность Богу, Августин предлагает особую позу: руки приподняты и вытянуты в стороны, лицо обращено вверх, глаза устремлены к небесам в спокойном, но глубоко прочувствованном ожидании. Это выражение терпеливой покорности проистекает из осознания необходимости Бога и недостаточности собственных сил. Только Бог способен навести порядок в вашем внутреннем мире — не вы. Только он может направить ваши желания и преобразить ваши чувства^{272}.

Открытость Богу, как считали Августин и многие христианские философы после него, начинается с ощущения собственной ничтожности и греховности. Смирению сопутствуют повседневные напоминания о собственном несовершенстве. Смирение освобождает нас от постоянных попыток быть лучше всех. Оно дает вниманию новую цель и возвышает то, на что мы обычно смотрим сверху вниз.

В молодости Августин карабкался наверх: он уехал из Тагаста, перебрался в Карфаген, затем в Рим и Милан в поисках более влиятельного общества, более блестящих умов. Он жил, как мы сегодня, в классовом обществе, стремящемся к вершинам. Но в христианстве, по крайней мере в идеальном его воплощении, великое содержится не во влиятельном и высоком, а в повседневном и низком — в омовении ног, а не в триумфальных арках. Кто возносит себя, будет принижен. Кто принижает себя, будет вознесен. Нужно спуститься, чтобы достигнуть вершины. Как писал Августин, «где смирение, там величие; где слабость, там сила; где смерть, там жизнь. Желая вторых, не пренебрегай первыми»^{273}.

Августинианское христианство требует другой интонации — не властного тона, каким господин отдает повеления слуге, а покорности, с которой мы входим в любые отношения, надеясь подняться в них выше. Дело не в том, что мирские успехи и общественное признание плохи сами по себе, а в том, что мы получаем их на земле, где душа лишь отдыхает в пути, а не завершает его. Успех, обретенный здесь безнравственным способом, снижает вероятность конечного успеха, который не дается в состязании с другими.

Не совсем справедливо было бы утверждать, что Августин низко оценивал человеческую природу. Он верил, что каждый человек создан по образу и подобию Божию и наделен достоинством, которое оправдывает муки и смерть Христа. Точнее будет сказать, что Августин считал, что люди сами по себе, как самостоятельные индивиды, не способны на благую жизнь, они не в состоянии властвовать над своими желаниями. Они могут обрести порядок и подлинную любовь, лишь подчинив свою волю Господу. Дело не в том, что люди — жалкие существа, а в том, что они не обретут покоя, пока не успокоятся в Нем.

Благодать

Философия Августина и в целом многое в христианском учении предлагают еще один довод, противоречащий этике взращивания своего эго. По мнению Августина, люди не получают того, что заслуживают, потому что в противном случае жизнь обратилась бы в ад. Люди получают гораздо больше, чем заслуживают. Бог одаривает нас благодатью, безусловной любовью. Защита и забота Бога даруются нам именно потому, что человек их не заслуживает и не может заслужить. Благодать снисходит не потому, что мы хорошо сделали свою работу или пошли на большие жертвы ради своих детей или друзей. Благодать — это часть дара тво­рения.

Чтобы обрести благодать, нужно отказаться от мысли, что ее можно заслужить. Невозможно завоевать победу для Бога и получить награду за свои труды. Благодати нужно открыться. Мы не можем знать, когда она снизойдет на нас. Но тот, кто открыт ей и чувствует ее, ощущает ее в самые неожиданные моменты, когда она больше всего нужна.

Пауль Тиллих[56] в книге «Потрясение оснований»[57] пишет: