Наше содружество жило, росло, крепло в умах-сердцах восторженной молодежи.

На молодежь ставили карту.

От «Землянки» к аэроплану

Зеленый Мыс, возле Батума.

Там, среди бананов, пальм, камелий, магнолий, бамбука, апельсиновых деревьев, мандариновых кустов; там, купаясь в море, валяясь на пляже под «турецким» бывалым солнцем, там, обветренный солеными ветрами, напряженный, наполненный, несущийся, как парус – работал, писал роман «Землянку», вспоминая новоселовскую жизнь в шалаше, где вел записки, наблюдения.

И эти записки мне помогали, как вокруг поющие птицы и близость моря.

Я любил писать и думать на севере о юге, а на юге о севере.

Но круче гор трапезундских любил ощущать горячее дыхание самой жизни.

Что стихи, литература?

Это – прекрасно, это – дает многое, но это не больше парохода в море возможностей, а жизнь не знает пределов; жизнь широка, многообразна, изобретательна и – ух! как зовет для свершения невероятных дел.

Да, да, это – молодость!

Ветры, вихри, штормы, борьба, буйные затеи, даль, ширь, размах, воля, новизна – вот это будоражит, наполняет, пьянит и раскачивает так, что еле держишься на ногах.

Так бы, откинув гриву, бежать и бежать необузданным конем по степи цветущих дней.

В такие хмельные дни не легко работать, нанизывать бисер букв на канву замысла.

Одно успокаивает: совершенно новая форма романа, со сдвигами, с переходом прозы в стихи и обратно – в прозу.

Друзья поддерживали письмами.

Давид Бурлюк, между прочим, писал:

Хлебников откликался из Святошина посланием: