Читаем Путь эльдар: Омнибус полностью

Озарение обрушилось на Синдиэля. Только одна душа в Комморре могла столь проникновенно петь, изливая свои страдания. Чистое сердце. Он уже убедил себя, что ее давно убили Иллитиан и его приспешники, а душу пожрали в какой-нибудь отвратительной оргии, но на самом деле не знал, на что ему надеяться — что она жива или что все-таки нет. Он не слышал голос миропевицы с тех пор, как Линтис впервые познакомила их в Мировом Храме Лилеатанира. Было это, конечно, в лучшие времена, до того, как он решил продать ее в рабство ради собственной выгоды.

Все это поначалу походило на игру, в которой Синдиэлю суждено было стать победителем. Он не мог поверить в собственную удачу, когда нашел сферу разговора, очевидно, брошенную Темными Сородичами в спешке отступления после кровопролитной стычки. Позже, познав глубины комморитского коварства, он начал сомневаться, настолько ли случайной была эта находка. Не зная, почему он спрятал гладкий халцедоновый шарик от своих товарищей, странник стал изучать его, по-прежнему без ведома всех остальных. После множества тайных экспериментов он обнаружил, что сфера позволяет ему общаться с неким честным с виду князем из Темного Города, полулегендарного места, где царили злодейство и порок, которое всегда манило Синдиэля своей гибельной привлекательностью.

В описаниях архонта Иллитиана Комморра выглядела романтически опасной и чарующей. Он не пытался скрывать яростную конкуренцию и высокие ставки, говорил об отваге и силе воли, необходимых, чтобы жить и процветать. Для уставшего слуха Синдиэля это было настоящей музыкой. Наконец-то свобода! Возможность жить в полной мере! Теперь Синдиэль с горечью осознавал, что Иллитиан искусно манипулировал им, дергал за ниточки, намекая на запретные удовольствия, которые даны тем, кто повелевает другими, и порицая скучные монашеские запреты искусственных миров.

Синдиэль задумался, сколько других недовольных жизнью эльдаров ушло в Темный Город на протяжении столетий, притянутые им, как зовом сирены. Видимо, много. Комморру переполняло бесчисленное множество жителей, больше, чем население тысячи или даже миллиона искусственных миров. Синдиэлю казалось, что вся его раса стеклась в этот единственный город, а жители искусственных миров и экзодиты были всего лишь бедными дальними родственниками, которым позволили присутствовать на сборище, несмотря на их застенчивость. В Комморре сохранились остатки могущества и величия гордой эльдарской расы, какими бы темными они не были.

Если Иллитиан о чем-то просил, то это всегда был какой-нибудь пустяк. Просто сообщить, куда направляются странники, чтобы они случайно не наткнулись на его воинов, или передать данные о том, где нуждающийся в ресурсах город мог бы раздобыть определенные руды или минералы. В благодарность Иллитиан доверился Синдиэлю и рассказал, как он надеется заново объединить разрозненные ветви их расы. Архонт собирался начать процесс с того, что выступил бы против жестокого и грозного тирана, правящего Комморрой — Асдрубаэля Векта — и заставить его раскаяться в своих злодеяниях.

Однажды Иллитиан сказал, что Темный Город нуждается в жертве, чтобы перейти в новую эпоху, и что эту жертву сами Сородичи принести не могут. Чтобы разбить цепи, Комморре требовался мученик, и только он, Синдиэль, был достаточно силен и чист духом, чтобы помочь своим порабощенным братьям в час нужды. И с этого момента Синдиэль проделал большую часть работы сам, убедив себя, что одна жизнь, отданная ради спасения миллиардов, — не такая уж высокая цена. Тогда это казалось абсурдно простым, совершенно ясным решением. Только потом Синдиэль — будучи глупцом — начал понимать мрачные интриги, в которых запутался.

Он думал, что они убили миропевицу ради какой-то сделки с демонами и воскрешения Эль’Уриака. Но она была жива, хотя насколько — неизвестно. Мелькнула жуткая, тошнотворная мысль, что ее могли превратить в эту груду плоти, что преграждала путь впереди. Наверняка гемункулы в свободное время занимались именно такими извращенными делами.

Синдиэлю понадобилось немало времени, чтобы набраться храбрости, решиться и двинуться вперед. Он мог придумать сотню причин, чтобы отступить, и только одну, чтобы идти дальше, но она одна побивала все остальные. Он просто должен был знать. Наконец он вытащил пистолет, скорее для моральной поддержки, и начал красться дальше. Вскоре стало видно, что путь переходит в мост над темным поблескивающим прудом. В отдалении возвышалась одинокая, огромная колонна толще, чем башня, и поддерживала потолок, затерявшийся в тенях наверху.