Читаем Путь домой полностью

К востоку от города дорога превратилась в жалкую пародию на себя – проехать верхом еще можно, даже телегу кое-как протащишь, но ключевое слово здесь – кое-как. Узко и грязно, двум возам уже не разминуться, и ничего удивительного в этом не было – как успел узнать курсант, дальше не было даже деревень, только пара хуторов, не слишком к тому же процветающих, и охотничьи зимовья. На одном из таких хуторов, километрах в пятнадцати от города, Петр и заночевал.

Хозяева его приняли достаточно радушно и за серебряную монету (немалые по местным меркам деньги) обеспечили не только едой, ночлегом и баней, но и припасами в дорогу. За ужином хозяин интересовался новостями, все-таки отрыв от людей давал себя знать, но, когда выяснилось, что Петр в город не заезжал, быстро потерял к нему интерес. Курсанту это было только на руку – спать хотелось страшно, и после сытной трапезы осоловевшего путника никто не стал задерживать. Правда, меры предосторожности он все же принял, просканировав комнату на предмет скрытых дверей и, в дополнение к щеколде, приперев дверь лавкой, однако никто его не потревожил.

Утром он, по уже устоявшейся привычке, проснулся затемно. Хозяева, правда, уже встали – ну да, крестьяне встают рано, привычка у них такая. Хозяин, зевая во весь рот, уже сидел в ожидании завтрака, его жена, маленькая и невероятно шустрая женщина, собирала на стол. Еще минуты через три вошел старший сын, зевающий так, что, казалось, рот сейчас разорвется. Ну, с ним все ясно – он женился недавно, дело молодое. Небось, хе-хе, кровать всю ночь скрипела. Младшего не было – он, оказывается, еще с вечера умотал на соседний хутор, к приятелям. Сейчас, когда сбор урожая был уже закончен и появилось свободное время, отец на такие прогулки смотрел сквозь пальцы – сам был молодой, сам бегал к приятелям. Или к приятельницам, но это уж как повезет.

Завтрак был вкусным и сытным – хутор не процветал, но и не бедствовал. К тому же Петр еще вчера заметил, что мясо, которого на столе было много, явно не от домашней коровы, а от чего-то совсем дикого – жестче, но при этом и вкуснее. Как оказалось, старший из хозяйских сыновей и впрямь промышлял охотой, больше того, охотником он считался очень хорошим. Петр вежливо покивал, соглашаясь, – уточнять ему было совершенно неинтересно, но мать с такой гордостью говорила о сыне, что прерывать ее было как минимум невежливо – обидеть можно запросто, а зачем? Проще немного потерпеть.

Спустя час он уже вновь покачивался в седле. Дороги в нужном направлении не было, была только тропа, больше напоминающая звериную, да и она вскоре закончилась. Хорошо еще, что лес пока был не густой, позволяющий ехать верхом, а не тащить лошадей в поводу.

Болот почти не встречалось – местность была довольно высокая, почва – плотная, и потому можно было ехать почти по прямой. Лишь пару раз курсант сворачивал, чтобы объехать глубокие, с крутыми, обрывистыми краями овраги, да вечером пришлось переправляться через неглубокую речушку, которая еще не вздулась от осенних дождей. Дно было ровным, вода прозрачной, и было хорошо видно, как над песком и галькой толкутся мелкие рыбешки. Копыта коней поднимали муть, и мальки тут же лезли в эти облачка, ища поживу. Похоже, их поведение ничуть не отличалось от поведения их земных сородичей. Пару раз из глубины выдвигалось что-то посолиднее, но у крупной рыбы больше осторожности – во всяком случае, она не дала курсанту даже шанса рассмотреть себя внимательнее.

На берегу этой речки, на широкой песчаной косе, Петр и заночевал. Лошади бодро хрумкали овсом, а он жарил, точнее, подогревал на костре кусок прихваченного с хутора мяса. Грудь сегодня почти не болела, поэтому не потребовалось и обезболивающее, и курсант наслаждался жизнью и красотой этих мест. Пейзаж действительно был вроде и достаточно обычным, но в то же время очень приятным. Пожалуй, именно такие воспевали когда-то великие поэты прошлого. Увы, сейчас они практически перевелись, и, на взгляд курсанта, лучшие из них сочиняли вирши немногим качественнее, чем, например, почти забытый третьесортный античный поэт-сепаратист Шевченко или не менее третьесортный, хотя и чуть менее античный Горький. Возможно, так сложилось потому, что все лучшее было уже сказано и изобрести что-то новое невозможно, или просто потому, что цивилизация, развиваясь и приобретая новые знания, неизбежно теряет что-то из своего наследия. Курсант плохо разбирался в тонких материях – все-таки по уровню мышления он был больше практиком, и никакие папы-профессора изменить этого не могли. Как бы то ни было, но Лермонтовы и прочие равные им таланты давно перевелись. Да что там Лермонтовы, Пушкиных – и тех не осталось.