Вспомним, что Карамзина благодарила его за то, что он думал о ней в первые мгновения своего счастья. Воспоминание об этой любви вытеснило все другие. Третья строфа черновика элегии была следующая:

Эта строфа была вычеркнута Пушкиным, осталась четвертая: Я твой по-прежнему, тебя люблю я вновь.

Это было очень ясное воспоминание. Таков вариант:

* См. Бонди. Новые страницы Пушкина, стр. 20.

Юн - говорится о ранней молодости; в черновике эпилога к "Бахчисарайскому фонтану" было воспоминанье о той же женщине; и в стихах говорилось о ранних, даже отроческих летах. Элегия говорит о той, к которой обращено и посвящение к "Полтаве":

А о том, что здесь любовь не только прежняя, но и ранняя, сказано в последнем стихе:

*

Становится ясным, как ложно долго державшееся, одно время даже ставшее ходячим представление о Пушкине как о ветреном, легкомысленном, беспрестанно и беспечно меняющем свои привязанности человеке: мучительная и страстная любовь семнадцатилетнего "лицейского" заставила его в последний час прежде всего позвать Карамзину. Эта "утаенная", "безыменная" любовь прошла через всю его жизнь.

ПУШКИН И КЮХЕЛЬБЕКЕР

Общение Пушкина и Кюхельбекера было непрерывным в течение 1811-1817 гг. - в лицейское время; с гораздо меньшей уверенностью можно говорить об их общении в годы 1817-1820; с 1820 г. - времени ссылки Пушкина на юг и заграничной поездки Кюхельбекера - они более не виделись. В 1828 г. Пушкин, как известно, встретился в последний раз с Кюхельбекером на станции Залазы, когда того перевозили из Шлиссельбургской крепости в Динабургскую. [1] Эта биографическая схема, ограничивающая время общения 20-м годом, вмещает интенсивные литературные споры Пушкина и Кюхельбекера; споры (приводящие в ряде случаев к согласию) идут о центральных вопросах литературы. Новые материалы дают возможность установить в этой схеме с достаточной ясностью новые факты.

1

Первое стихотворение Пушкина, появившееся в печати, - "К другу-стихотворцу" (1814). Со стороны литературных комментариев вещь сомнений но вызывала - пятнадцатилетний Пушкин выступил в печати как приверженец литературных взглядов школы Карамзина и противник "Беседы любителей русского слова", нападающий на старые имена "бессмысленных певцов", вокруг которых в то время шла оживленная полемика (Тредьяковский), и на имена литературных "староверов" - Шихматова, Хвостова, Боброва (Рифматов, Графов, Бибрус); при этом он противопоставил им объединенные в одном стихе разнохарактерные имена Дмитриева, Державина, Ломоносова явление обычное в полемике карамзинской школы, не нападавшей на признанные авторитеты.

Гораздо менее освещен вопрос о поводах к написанию стихотворения и об адресате - "друге-стихотворце". Предполагать абстрактное "послание" и абстрактного адресата - "Ариста" [2] - здесь не приходится не только потому, что все послания Пушкина уже в лицейскую пору конкретны, но и потому, что такой адресат и такие поводы имеются. *

Дело в том, что сюжетом послания является не столько литературная полемика, сколько вопрос о профессии поэта: к Аристу обращены уговоры не "лезть на Геликон", во-первых, потому, что "не тот поэт, кто рифмы плесть умеет" ("Страшись бесславия"), и, во-вторых, потому, что "катится мимо их Фортуны колесо".

Вопрос о профессии, вернее о роде службы и занятий, а позже, при Энгельгардте, о "карьере", был одним из самых основных вопросов лицейской жизни. Согласно официальному "постановлению" лицеисты были "юношеством, особо предназначенным к важным частям службы государственной", [3] но эта официальная формула прикрывала большие противоречия. В частности это относится к Кюхельбекеру. Письма матери Кюхельбекера Юстины Яковлевны за лицейские годы дают доказательства острой нужды семьи Кюхельбекеров, жившей надеждами на случайные наследства, протекции и т. д. **

* Ю. Г. Оксман первый высказал предположение, что послание обращено к Кюхельбекеру (см. "Дневник В. К. Кюхельбекера", редакция, введение и примечания В. Орлова и С. Хмельницкого. Л., "Прибой", 1929, стр. 318).