Читаем Пушка 'Братство' полностью

Гифес отобрал y своих людей патроны. Потом, пересчитав и разделив их, раздал каждому бойцу по три штуки. Вернувшись из батальона, Шиньон сообщил нам, что и речи быть не может ни о подкреплении, ни о боеприпасах, ни даже о пище. Дан приказ не отдавать ни пяди земли. Если неприятель пойдет в атаку...

Шиньон рассказывает также, что солдаты тысячами спят под открытым небом, прямо на земле, даже ничем не прикрывшись. A термометр упал до десяти ниже нуля. Под унылым светом луны люди жмутся к стенам, забираются в воронки от бомб. Им приказано ни под каким видом не разжигать огня. Раненые корчатся от боли, их свежие раны невыносимо горят на холоде. Трупы, окаменевшие от мороза, застыли в предсмертной позе, грозя кулаком белесому небу.

-- Пленные вюртембержцы говорят, что нынче ночью пятнадцать тысяч пруссаков стянулись к лесу и готовятся к контратаке.

B доме бакалейщика, что напротив, вопит во весь голос раненый. Под кушетку натекла круглая жирная лужица крови, и отблеск огарка зажигает в ней сотни звездочек.

-- Да еще ветер поднялся,-- продолжает Шиньон.-- Глотку перехватывает, уши как бритвой режет.

Пливар с coсредоточенным видом потрошит комод, он затеял разжечь такой огонь, чтобы чертям в аду тошно стало.

Начинается канонада. Бомбы рвутся в переулках и садиках. На сей раз начали пруссаки. Как ни напрягай слух, не слыхать ни батареи Аврона, ни фортов, ни редутов... Наша артиллерия не спешит продрать rлаза. На востоке уже угадывается полоска зари.

-- A ну, ребята! Мы должны встретить их в полной боевой готовности,-говорит Гифес каким-то бесцветным голосом.

Фраза звучит как заученная, будто он затвердил ee наизусть.

От взрыва дрожит весь дом врача. Панель, изрубленная саблями пруссаков, с хрустом обрушивается на Пливара, но тот хладнокровно подбирает щепки и швыряет их в огонь. Бомба повредила дом бакалейщика. Раненый уже больше не кричит. B короткий промежуток между двумя пушечными выстрелами слышно хриплое карканье воронья, кружащего низко над землей.

Бастико, Матирас и Фалль вскочили на ноги. Они приникают к окнам, обходят всю комнату, пересчитывают свои три патрона, возвращаются к окнам: сейчас начнется...

B десятый раз Гифес дает последние наставления:

-- Стреляйте только навернякаl Подпустите неприятеля хотя бы на двадцать метров и бейте в упор! Потом быстро командует нам с Мартой:

-- A вы, малыши, запрягайте вашу лошадь и сматывайтесь отсюда, если только успеете. Поезжайте на Шарантон через Альфор. Это приказ!

Движением подбородка я даю ему понять, что сейчас, только вот допишу последнюю фразу. Ho я тяну. От разрыва бомбы где-то совсем рядом кажется, что наш

дом развалился пополам. Потолочные балки падают поперек комнаты, к счастью, никого не задев. Мы с головы до ног обсыпаны штукатуркой.

-- A ты, Меде, с нами остаешься? -- спрашивает Гифес.

-- Или здесь, или еще где!

Тут наш лейтенант даже багровеет от гнева, потому что мы, "малыши", еще болтаемся здесь. Алексис громко стонет, требуя, чтобы нашли его очки.

Разрозненные заметки, писано на привалах. Чемверг, 1 декабря, или пямница, 2-го.

От всего полуострова, от берегов, равнины и холмов идет глухоe стенание. Что это, стоны тысяч раненых, обреченных на муки и испускающих в корчах последние вздохи, или просто это протяжно стонет утроба примарнской земли?

Пушки замолчали одна за другой, когда неохотно занялась заря. Слышны только где-то далеко разрозненные выстрелы, пенье рожка или горна да крики чаек, летящих от Сены к Марне над путями железной дороги на Лион, над фортом Шарантон и над Базельской дорогой.

Какой-то огромный всадник пронесся карьеромк Кретейлю. И круто осадил y нашей повозки.

-- Где наши?

-- Там, в доме врача на главной улице, напротив бакалейной лавки.

Он снова поднял лошадь в бешеный карьер. Флуранс.

# * *

B Альфоре пехотинцы сообщили нам, что французы попросили и добились перемирия на двадцать четыре часа, чтобы подобрать раненых. Более четырех тысяч человек пало под Вильером и Кейи.

При въезде на Шарантонский мост нас реквизировал лазаретный хирург. "Красный крест еще заслужить надоb Схватил свои саквояжи и впрыгнул в повозку.

Человек он оказался остроумный, разговорчивый, звать его не то Жуанен, не то Жувен. Только по каскетке, на которую нацеплена алая бархатная лента с двумя золотыми галунами, можно определить, что он военный врач. Нам он велел держать путь на Жуанвиль и всю дорогу рта не закрывал. По большей части вел разrоворы поучительные: