У Ляли и у детей выработались определенные ритмы-предчувствия, когда предстоит им спокойный добрый семейный день, а когда грядет ужас. Собственно, самыми хорошими, надежными и стабильными периодами обычно можно было назвать первые три дня после очередной жесточайшей пьянки отца.

Дело в том, что после удара по семейному счастью у него наступал недолгий период раскаяния. Он не стыдился просить прощения — напротив: просил его трогательно, униженно даже. В эти три дня Артем являл себя как подлинное совершенство: заботливый муж, добрый и внимательный отец, прекрасный семьянин и хозяин дома.

Он испытывал острую необходимость, потребность в чистоте, наводил порядок, мыл кухню, ванную, пылесосил все углы. Возможно, связано это было с желанием уничтожить следы очередных разрушений, произошедших в период «беспамятства». Именно так, в кавычках, с некоторой долей иронии произносила про себя это слово Ляля. За годы наблюдений она сумела сделать вывод: помнил ее муж достаточно, чтобы кое в чем держать себя в руках. Так, например, в любом состоянии он больше не дерзал поднять на нее руку. Значит, всерьез воспринял угрозу Лялиного отца. И запомнил ее.

Только слова шли с той поры в ход.

Но что это были за слова…

Их бы забыть…

Но они-то как раз и отличались редкостной липкостью…

Ляля уже согласна была на его регулярные пьянки. (Хотя, если взглянуть правде в глаза, кто спрашивал ее согласия?)

— Пей, — говорила она. — Пей, но только, умоляю, дома. И сразу после этого ложись спать. Не буянь. Почему обязательно все крушить, всех оскорблять, пугать, скандалить? Выпей и ляг спать. Если иначе не можешь, не обещай бросить пить. Просто старайся отравлять нашу жизнь по минимуму.

Естественно, в трезвом состоянии добрый любящий муж обещал.

Увы… После заветных трех дней семейной идиллии наступала пора некоей напряженности. Это чувствовали все. По чуть-чуть. Вот уже улыбка сползала с лица отца семейства. Вот уже отказывался он помочь с домашними заданиями кому-то из детей. Вот уже требовал оставить его в покое, не мешать отдыхать.

И значило все это одно: скоро грянет буря. В какой точно день — это они угадать не умели. И потому случалось все каждый раз совершенно неожиданно. Ну, почти неожиданно. Некоторые знаки имелись.

У Ляли, например, начинало ныть сердце. Ее вполне здоровое и надежное сердце почему-то тревожно ныло именно в те вечера, когда Артем напивался. И ничем эту странную боль устранить не получалось. Ни каплями, ни самовнушением, ни играми с детьми, порой веселыми и самозабвенными. Сердце ее, словно дикий зверь, чувствовало приближение бури. И она непременно происходила.

Почему-то мужу необходимо было высказаться в пьяном состоянии, обличить Лялю в жестокости, в ненависти к нему, в том, что она замуж за него не по любви вышла, а по расчету.

Хороший расчет! Хорошая нелюбовь! По расчету поселить Тему в своей квартире. По расчету работать днем и ночью, зарабатывая больше супруга. По расчету родить четверых прекрасных детей, которыми не нарадуешься, до чего хороши, здоровы, красивы и добры.

Но что пьяному докажешь? Что тут поделаешь?

Ляля, как и ее мама, повторяла про себя: «Несчастный человек! Он так страдает! Я должна ему помочь. Он же без меня пропадет».

И все брала с мужа обещания, что он больше не будет, все заставляла поклясться. И главное: все верила и верила клятвам — вот что удивительно.

Ни Ляля, ни дети не догадывались в те времена о том, что страдают болезнью, навязанной им собственным мужем и отцом. Если алкогольная зависимость признана немочью, то и зависимость жизни целой семьи от алкогольных циклов одного из ее членов — это тоже симптом. Признак нездоровья.

И название есть у этого недуга: созависимость.

Недуг этот способен всерьез подточить силы и надежды на будущее тех, кто им страдает. Ведь все члены одной семьи пребывают в едином энергетическом поле. Состояние одного обязательно и непременно влияет на состояние всех.

Это и есть созависимость.

Впрочем, как ни называй, ничего хорошего.

11. Папа и пистолет

И все-таки, как бы там ни было, папу они любили.

Ну, ощущался временами сильный дискомфорт. Ну, кричал, спать мешал… Привыкли кое-как. А любить — любили. И радовались, когда он приходил с работы. Дом сразу оживал.

Пока не настал день Икс.

Вернее, как обычно, вечер.

Этот решающий вечер Рыся запомнила посекундно. И с него, с того вечера, пошел другой отсчет — время ее нелюбви к собственному отцу. Неуважения, отчуждения, презрения.

У других — Птичи, Ора и Дая — она не спрашивала. Молчала об этом. Но про себя знала точно: у нее началось именно тогда.

Случилось вот что.