Читаем Птицеферма полностью

Полдня гоняю в голове эту мысль, но понимаю, что не готова украсть у Совы что-то без спроса. Она единственная, кто помогал мне здесь. Поступить с ней так не просто нечестно – подло.

Женщина резко поворачивается ко мне. Редкие брови сходятся на переносице.

– Ты совсем обнаглела? – рявкает, но недостаточно громко, чтобы нас услышали работницы с других грядок.

– Сова, мне нужно, – упорствую.

– Зачем? – А вот теперь и взгляд, и голос собеседницы далеки от дружелюбных. Узнаю старую добрую Сову. Вернее, совсем недобрую. – Опять лечить Пересмешника? Так он живее всех живых. Живее тебя выглядит, во всяком случае.

Качаю головой.

– Это не ему.

Сова вгрызается в меня взглядом.

– Тогда кому?

Моему бывшему парню, каким-то ветром занесенному на эту богом забытую планету и умирающему от истощения, абстиненции, а заодно самого страшного кашля, который я когда-либо слышала.

– Мне, – отвечаю.

– И что у тебя воспалилось?

Сейчас – определенно совесть. Мне не по себе лгать человеку, уже не единожды помогавшему мне и ничего не попросившему взамен. Однако как выкрутиться иначе, не знаю. Дэвин нам нужен, а его состояние ухудшается с каждым днем. Если не помочь, то я не уверена, что он продержится необходимые две недели.

Понимаю, что Сова все еще ждет от меня ответа.

Отвожу глаза, смотрю на свои не прекращающие работу с сорняками руки. Это действие уже настолько привычно и отработано, что могу полоть грядки в прямом смысле не глядя.

– Кашляю. Сильно.

– Что-то не слышала, – возражает собеседница. – Мы все тут вакцинированные. Так что наверняка ничего страшного, максимум – простуда.

– По ночам кашляю! – выпаливаю, видя, что Сова собирается прервать, по ее мнению, бессмысленный разговор и продолжить работу на выделенном ей участке.

Уже начавшая вставать женщина останавливается, поворачивается ко мне. Щурится на солнце, вглядываясь в мое лицо.

– Врешь, – заявляет коротко.

– Нет, – упорствую и на этот раз глаз не отвожу. Мне нужны лекарства для Дэвина, и я не отступлю.

Сова возмущенно качает головой.

– Да ты кем себя возомнила? Думаешь, что-то мешает мне прямо сейчас пойти и сдать тебя Филину? Кто ты такая, чтобы я рисковала ради тебя своей шкурой?

– Никто, – признаю справедливость ее слов. – Дашь?

– Подумаю, – огрызается и на этот раз, кряхтя, встает.

Не даст, понимаю. Придется красть. Хочется провалиться сквозь землю.

– Шуруй к Филину, – бросает мне Сова, наконец поднявшись на ноги. – Он еще утром сказал отправить тебя к нему после обеда.

Черт-черт-черт. Так скоро? Я надеялась, что он забудет о моем существовании хотя бы на неделю.

И тут вспоминаю о десяти годах, о которых говорил Дэвин: времени возобновления деятельности наркодилеров на Пандоре и тогда же – восхождения Филина на пьедестал.

– Сова, погоди! – вскакиваю вслед за ней.

Начавшая отходить женщина недовольно оборачивается.

– Чего тебе еще, наглая?

– Сколько лет ты здесь?

В ее взгляде что-то меняется: удивление, подозрительность. И еще что-то. Страх?

– Двенадцать, – отвечает осторожно. – Все узнала? Тогда дуй к Филину, пока он не разозлился.

Игнорирую ее напутствие, мотаю головой.

– Значит, ты была здесь, когда появился Филин?

– Ну. Была.

– С тех пор ведь никого не осталось, верно? Только он и ты. И лишь ты знаешь наверняка, как Филин стал Главой – правду, а не слухи.

Губы Совы сжимаются в прямую линию.

– Нос свой любопытный укороти! – рявкает зло. – Живи и радуйся, пока не трогают, да еще и с мужиком повезло. Все беды от таких, как ты. Упертых. Не смирившихся. Нарушительниц спокойствия.

После чего решительно разворачивается и, хромая, бредет по борозде к своей грядке.

Черт. Даю себе мысленный подзатыльник – зря я так резко.

* * *

К Филину откровенно не тороплюсь.

Несмотря на то что Сова бросает на меня гневные взгляды, сперва заканчиваю начатую грядку. Затем плетусь к лагерю. Не менее неспешно умываюсь и споласкиваю руки.

Подождет. Мне торопиться некуда – у нас еще две недели.

И все же еще не до конца верю. Нет, не Нику – уверена, в этом он не солгал, катер прибудет в срок. А вот в то, что мы в итоге таки окажемся на его борту, сомневаюсь. И в то же время надеюсь.

Понимая, что сделала все необходимое, направляюсь к бараку.

Стучусь в дверь кабинета Филина, но мне никто не отвечает. Стучу повторно. Решаю, что постучусь трижды, а потом уйду. Выволочки за то, что так долго шла, скорее всего, не избежать, но дежурить под дверью и ждать возвращения Главы все равно не стану.

На третий стук ответа по-прежнему нет. Разворачиваюсь, чтобы уйти, как вдруг дверь кабинета распахивается. На пороге – Рисовка. Бледная, с горящими глазами.

Не сразу понимаю, отчего она держит руку у горла, и только потом замечаю, что ее пальцы напряжены – сжимают края разорванного выреза платья. Сглатываю.

Молодая женщина испуганно вскидывает на меня глаза.

– Сапсану не говори, – шепчут, как заклинание, ее мертвенно-бледные губы.

А затем Рисовка, не дожидаясь моего ответа, опрометью уносится прочь по коридору.

Выходит, в то самое время, пока я… Сейчас.

– Гагара, чего топчешься у порога! – доносится из кабинета довольный голос Главы. – Заходи! Заждался тебя.