– Глядите-ка, обиделась, – слышу быструю речь Чайки. – Видать, втрескалась-таки в парня. А он-то все, не может теперь. Наверняка ж отбили все…

Сова что-то отвечает, но я уже далеко – слов не разобрать.

Мои плечи сотрясаются от беззвучного смеха. Должно быть, истерическое.

* * *

Пересмешник по-прежнему не спит, держится. Сидит на кровати, привалившись спиной к подушке, укрытый по пояс одеялом, и прижимает полотенце к брови, из которой все еще обильно сочится кровь.

– Ты долго, – вздыхает с облегчением, будто уже думал, что я не вернусь.

– Филин запретил тебя лечить.

– Злится.

Пожимаю плечами.

– Момот был его любимчиком.

– Тебе его не жаль?

Этот вопрос застает меня уже на подоконнике. Оборачиваюсь.

– Момота? – зачем-то переспрашиваю. – Мне Кулика жаль. И Олушу.

– И меня, – подсказывает все еще не растерявший своего красноречия Пересмешник.

– И тебя, – соглашаюсь. – Я быстро, – обещаю и спрыгиваю с подоконника на улицу.

Сейчас главное – чтобы меня никто не заметил под окном Совы.

* * *

Швея из меня отвратительная, как я и думала.

Перетянуть ребра, обработать мелкие раны – на это меня хватает. А вот с рассечением на лице приходится повозиться. Болеутоляющее Пересмешник принял, но то ли мы не дождались активации его действия, то ли Сова перепутала лекарства. По тому, как он скрипит зубами, пока я шью ему бровь, становится ясно, что делаю я это на живую. Вожусь долго – опыта нет, да и игла неудобная.

– Теперь наши отношения точно вышли на новый уровень, – бормочу, споласкивая с рук кровь. У меня ощущение, что я перемазана ею с ног до головы. Сколько ее сегодня потерял Пересмешник, и думать боюсь.

На этот раз мой пациент не отвечает.

Оборачиваюсь: глаза закрыты, дыхание ровное. Кажется, уснул.

Сходить бы к реке, помыться самой… Но эту мысль я отбрасываю довольно быстро – мне все еще страшно, что он умрет. С сотрясением мозга шутки плохи. Да и ребра…Тут нет медсканеров – кто знает, нет ли внутреннего кровотечения.

Чувство непривычное – впервые в своей новой жизни по-настоящему боюсь за кого-то.

В дверь стучат.

Матерюсь сквозь зубы и иду открывать, на ходу оглядываясь – не проснулся ли. Пересмешник не шевелится, глаза не открывает. Видимо, сейчас его и пушкой не разбудишь.

На пороге – Рисовка.

– Гагара, ты пойдешь на похороны? – спрашивает, переминаясь с ноги на ногу.

Вот это скорость у Филина. Хочет поскорее все забыть, как страшный сон? К чему такая спешка?

– Глава велел меня привести? – спрашиваю прямо.

Рисовка качает головой.

– «Позвать». Это дословно.

Когда человека зовут, он ведь может отказаться, верно?

– Тогда передай, что я пока не могу оставить Пересмешника.

– Передам. – Рисовка кивает и уходит, не задав ни единого лишнего вопроса и не пытаясь заглянуть через мое плечо в комнату. Те же Чайка или Кайра ни за что бы не упустили возможности что-нибудь разнюхать.

Прикрываю за ней дверь и возвращаюсь к больному.

Касаюсь лба – более влажный и менее горячий. Хорошо.

Сажусь на край кровати у бедра Пересмешника и несколько минут просто смотрю на него. Сейчас его сложно назвать красавчиком. Ну или разве что красавчиком, побывавшим в мясорубке. Почему же Кайра так в него вцепилась?

Почему я сама, не отдавая себе в этом отчета, вцепилась в него? Точно не из-за внешности. Сапсан – очень привлекательный мужчина, Ворон, Чиж был настоящим красавцем… Поэтому нет, дело не во внешности.

А вот в самом Пересмешнике или в ассоциации с Ником Валентайном, я еще не знаю.

Ведь шрамы с ладони можно убрать. Это научились делать еще в двадцатом веке. Почему я прицепилась к этому ожогу на руке? Вдруг это все-таки он?

Голова гудит. Тру переносицу.

Но если бы это был Ник – хотя на чем основано мое предположение, кроме ощущений? – то какого черта он бы молчал? Если бы Пересмешник действительно был Ником Валентайном, что мешало бы ему сказать мне правду? К чему игры в шпионов, слежка за незнакомцами у реки? Ведь Нику наверняка должно быть известно, кто эти люди.

А что, если это Ник, но он, как и я, прошел обработку слайтексом и ничего не помнит?

Боже, да с чего я вообще решила, что это Ник?!

Злюсь на себя и свою отшибленную память, которая отказывается показать мне лицо Валентайна.

Потом устаю злиться и ложусь рядом с Пересмешником. Слушаю его мерное дыхание и тоже засыпаю, несмотря на то что еще рано для сна.

Глава 19

…Шумной толпой покидаем здание Полицейской академии.

Гжанна не переставая болтает, рассказывая о своих новых любовных похождениях. Мейс, каким-то неведомым случаем затесавшаяся в нашу компанию, презрительно морщит нос и время от времени вставляет многозначительное: «А я…», «А вот мне…», «А у меня…»

Скоро выпуск, и я искренне надеюсь больше никогда не встретить Мейси Плун. Вроде бы я ни с кем не пытаюсь конфликтовать, но эта девчонка всякий раз норовит нарваться сама. И надо же было Нику ее отшить. Прав, конечно – такая кому угодно вынесет мозг, – но какого-то черта в их несложившейся любовной истории Мейси посчитала виноватой меня. Видит бог, если не уймется, однажды я лишу ее приличного клока волос. Или парочки зубов…